Длинный и небо. 29. Часть 2. Сын полка

Помолчал.

— Мать возражала. — отец снял руки с баранки и развел их в стороны, как бы обнимая панель, вернул ладони на руль, — Или разъезды, или семья. Я дал ей надежду, — провел рукой вдоль стекла — и не смог. Так что, все по-честному, на нее не серчай, если что.... Если какие проблемы возникнут. Добро?

Длинный, совершенно счастливый, увлеченно кивнул. Он не то чтоб не слушал, нет, но значения словам не придал. «Проблемы». Какие проблемы? Подулись и успокоились. Зато вот — дорога, махина в руках, а самому-то всего лишь тринадцатый год.

— Интересно, мать говорит, жизнь компромисс и жертвы нужны. Нельзя быть полностью счастливым. Можно — немножко. Но ведь счастье не бывает немножко. Оно либо есть, либо нет. Да-а... — выдохнул, — Оказывается, не только капитал счастью враг, а еще компромисс. На этот вопрос учителя не ответили... марксы-энгельсы наши.

— Пап, а Котлета, он люмпен?

— Ну да.

— А почему ты тогда ему деньги отдал?

— Ты про что? — Виктор очнулся, оторвался от дороги, посмотрел на сына.

— Ты ему дал деньги, а Рыжему на автобазе не дал.

— А... Зря я сказал, что он люмпен, нет-нет. Нельзя судить человека по виду. На дела смотреть надо, а не когда человек ведро на помойку выносит. Котлета, видишь ли за свои же обязанности трешку не просит. А Рыжий вот — просит, хотя ему закроют наряд. Считает, что я по загранкам мотаюсь, продаю дефицит за три дорога. Как на водку не взять? Чувствуешь разницу? Котлета — пьяница, но в деле мы его не видали. И потом, — Виктор весело улыбнулся, — он долги отдает! Как минимум, признает. А значит, что он — человек, и тебя за человека считает.

Виктор подался к баранке, снял руку с баранки, сжал пальцы щепоткой, и, подражая Райкину, залопотал по-восточному: «Ты еще малядой, не понимаещь весь смисл. Дифцит — это смисл. Пусть все будет, но только чтоби чего-то не хватала. Тогда — ты меня уважаищь, я тебя уважяю, и ми с тобой — увяжяемие люди-и!» 

Засмеялись...

Славно!

Длинный весело на соседа поглядывает: он как шпион в темных очках, стекло опустил, руку в синей рубашке на ветер выставил, другая лежит на огромном руле. Сквозняк темные пряди на затылке его вверх то и дело подбрасывает... Не красавец отец — лик овальный, нос кнопкой, подбородок двоится, лобешник покатый и уже две проплешины по углам его лезут к затылку — чистый бухгалтер, зачем-то понтующийся, а до чего же с ним... красочно! Нет — живописно! Словно не в кабине КАМАЗа сидишь, а в натюрморте волшебном летишь над землей и дышишь всеми красками мира!

Про утро уже и ни слова, отец — молодец. Знает, что сын науку усвоил, не бурчит, не занудствует.

Послезавтра он в рейс. И опять две недели невнятицы, а может — и месяц. Каждая секунда с ним драгоценна!

 

***

 

Жизнь продолжается, и вроде по-прежнему, только мать прочно у деда осела, в комнату, где жили сначала, все вещи свои из малосемейки на такси увезла. С папой только по телефону, но к Женьке не лезет, а он на два дома живет. Когда он с дружками детства, что на квартале мячик гонял, общается допоздна, у дедов остается. Когда отец в рейсе — строго живет у него, ворожит со своими пластинками, в одиночестве концерты устраивает, на гитаре поигрывает. Женя сильно отдельный, новых друзей не заводит. Как с ним дружить, когда он всех на голову выше? Только в школе с детьми и общается. И со взрослыми не заводит компании, потому что не любит сын быть вторым номером. Первый всегда и во всем. Потому в нем уверена. И личной жизнью пора уж, совершенно никчемной, пустой, наконец-то заняться, — думает мать Вероника, Вероника Михайловна, щуплая женщина тридцати восьми лет, с большими глазами, и вечным каштановым девичьим хвостиком, или клубочком, на затылке устроенном. Стоит, придирчиво в зеркало глядя, с помадой пурпурной в руке... Прежде в учительской молодые коллеги обоего пола с отчеством путались, а с глазу на глаз обращались только по имени. А теперь никто ни Верой, ни Никой больше уже не зовет. Строго официально, Вероника Михайловна. Годы идут, надо что-то решать. Только сыну невинному как объяснить ее положение, мысли и цели? Все для него черно-белое. 

***

— Значит, чтобы бутылок я больше не видел. Тоже — ни окурков, ни помады, ни гандонов. И никаких следов ваабще, ты понял? Учти, найду, поменяю замок. Забудешь дорогу сюда. Потом, у тебя мозги есть? Почему соседи судачат? Так, от них жалоб быть не должно. Ты не один в этом мире. Люди все видят. Особенно безобразия. Хорошее плохо видят, а плохое — отлично. Если уж не можешь без бардака, делай его тихо, и чтобы комар носа не подточил. Ясно-ясно?

Женя кивнул.

— Розумьешь?

Женя, слабый в коленках, снова виновато кивнул. Отец же, сидящий в кресле напротив, школьный дневник взял с музыкального столика. Раскрыл на последних страницах, пустых и просторных. Кроме, разумеется, строчек, заполненных педагогами, чтобы было понятно, по какому предмету «банан»

— Не журнал, а чистая Африка, плантации и плантации, — он пролистал пустые страницы, потряс дневником в воздухе, сложил руки на груди, — это — учимся, так?

Они сидели напротив друг друга у маленького музыкального столика, на котором громоздился массивный «Арктур», с темно-коричневым плексигласовым верхом, прикрывающем эквалайзер с движками и круг дорогого проигрывателя. Солнце смотрела в окно лоджии, желтизной на паркете играя. Зеленый ковер был скатан в рулон и поставлен у двери. На нем отец обнаружил бычки.

— Мать в курсе?

— Ты о подругах?

— К черту баб, я про школу.

— Да нет, ей ничего не известно!

— Вот чтобы и не было.

— Не будет, я обещаю! — Женька прижал руки к груди, — и водить никого больше не буду!

— Я не о том. Води на здоровье. Только мужиком нужно быть. А это не хером определяется, не мудями, а тем, что вот тут, — Виктор постучал себя по виску, потом озабоченно взялся за подбородок, погладил как бороду, — Нужно сперва выполнять ту задачу, что жизнь поставила. А твоя задача — учиться. Я же тебе доверял? Ну и что? По истории двойка, стыдоба...- полистал дневник, — Еще понимаю, по алгебре, но история... как понимать? Тебя контролировать некому, да и... как это — контролировать? Срам.

Снова раскрыл дневник. 

— По литературе трояк. А мать — учитель русского языка, — положил дневник рядом с проигрывателем, — пойми, женский пол никуда не исчезнет. А учебу запустишь и все. Нет, я не против, иди в ПТУ, если дело нашел. Именно, если профессию нашел по душе, а не потому, что до дна опустился и ни на что не способен, как люмпен, только гайки вертеть... Тот женский пол, что ты сюда водишь, это как раз их контингент, поздравляю. 

— Пап, я не люмпен! Я все еще наверстаю! Я обещаю! Какое там ПТУ, ты чего?! Я не люмпен! 

Отец озабоченно махнул рукой, встал.

— Ты к матери?

— Да! Бабуля обедать зовет.

— Ну, пойдем. Бардзо вазна размова намечается у нас с мамой, как говорят братья-поляки.

Хлопнул руками по коленям, встал.

— Какая «размова»? — Женя испугался корявого слова, послышалось с болью «размолвка».

— Как будем Новый год проводить,— засмеялся отец, — не пугайся, 

Уфф, на разговор с нашей мамой идем. Просто на разговор. Как обычно.

А чувство — гора с плеч!

***

Да, круто изменилась жизнь Женьки с того памятного дня в сентябре, когда он по кварталу на КАМАЗе проехал! Прежде он тоже ключи у деда от гаража уносил, забирался в машину, ключ поворачивал, не запускал мотор, а приборы включал. А с того дня осмелел, словно дедов взгляд ему санкцию выдал. Как отец в рейс поехал, подступил к Михайло Иванычу: «Дед, а дед, а давай я машину помою». «А чего ж она, разве грязная?» — отвлекался от газеты полковник в отставке, очки не снимая. «Пока нет» — скалился Женька, — а через час очень даже" «Через час? А что случится за час?» «А я за антоновкой смотаюсь в Садки, там сад беспризорный. А там дорога проселочная, ну, мало ли, еще не высохла после вчерашнего ливня. Мы с отцом в том году антоновку на сок собирали» «А что же, она еще не отошла?» — не врубается дед. «Не, мы ж не на варенье, мы на сок!» — веселится нахал. «А-а, на сок, тогда ладно». «Ну, так я возьму машину твою?» «Я никуда не собираюсь» — качает головой предок, с головой погруженный в статью. «Да зачем ты? Я сам за руль сяду, вон, Пашку возьму, или Вовку. Окольной дорогой поедем, мимо гаишников. А?» Тут только до деда доходит, о чем просит малец. Набирает воздуха и начинает грозить: «я тебе “возьму”! Так “возьму” своих не узнаешь! Ремнем перетяну поперек спины!» Энергично встает, идет в коридор, проверять ключи от машины, в шкафу коридорном, на двери где обычно висят... Да, на месте. Ну и ладно, глумил сорванец.. Снова в кресло у телевизора — очки нацепил и в газету. Женя смотрит на деда, хитро прищурясь: «старый думает, битва закончилась полной победой, сейчас. Это было только начало!» Скоро пацан снова пристал как к спине банный лист, дай, да дай, дай, да дай. Потом регламентом начал стыдить, ишь, подкованный — когда, мол, ты ездил-то на ней последний-то раз? Еще весной, во-во! Дождешься, машина скрипеть вся начнет! Уже осень вовсю, а «Волга» стоят не должна, подвеска должна работать, так папа учит. «Де-е-да-а! Я не поеду за соком! Я только здесь! Пошли в гараж вместе, я покажу».

Мог Женька сам ключи взять, конечно же, втихаря. Да что говорить, и не раз и не два он их уже брал. Да чего там скрывать: и ездил, конечно! И не только в Садки, а и за город. На озеро! По сути, ему нужна была просто легализация статуса. Папин урок хорошо впрок пошел. Да. Касательно механизмов. Ага. Нужно прямо говорить, что задумал. И... эта... машину бы нужно, конечно, помыть. 

Достал в этот вечер гросфатера внук, пристал, да так влез под кожу, что даже бабка с кухни не утерпела: Миша, дай ты ему уже ключи, пусть успокоится! «Какой дашь, чтобы он машину мне раскурочил?» «Да с чего он ее раскурочит? Он грузовик витькин водит, сам видел!» «Ну ладно, идем» — отложил газету старый полковник, поднялся, пошел в комнату, одеваться. Через минуту вышли из дома, по аллее под липами сто метров мимо домов, подошли к гаражной линейке. Дед аккуратно снял висячий замок, ткнул в отверстие ригельный ключ... Открыли ворота. Через минуту дед выкатил мягко фырчащую «Волгу», вылез из машины гараж закрывать, хотя Женька кричал, что сам все закроет... Обернулся на машину — и крякнул. Арки над колесами все грязью заляпаны, двери — до половины в коричневой корке, стекло лобовое — в мути два окошка прозрачных, что остались от дворников. С минуту подумал. Повернулся к виноватому внуку.

— Значит, узнаю, что возишь баб, ключи перестану давать.

— Не узнаешь! — захохотал Женька, — и вообще, машина тебе-то зачем? Тебе давно пора помирать!

— С чего вдруг «пора»? — обиделся дед, — ничего не пора. Я еще поживу...

— Вот-вот! А я буду возить тебя за рулем!

В тот вечер они по городу ездили, на берег реки, там машину наспех помыли, Женька водой поплескал из ведра, что было в багажнике. Потом катались по городу, внук автобазу отца показал, на вокзал заскочили, по окружной повозил, рассказал, как учился с отцом. Вернулись домой чуть не заполночь, застали бабулю в слезах. А вообще-то внук деду понравился. Твердо рулил, как завзятый водитель. Как... персональный шофер!

Да и насчет баб поздно дед спохватился. Машина славно службу свою сослужила. Хотя, если вспомнить пошлое присловье пижонов, что автомобиль для мужчины есть продолжение органа, в этом качестве Женька в ней не нуждался. Только по первости, когда учился скучающих телок снимать. В те дни бежевая, надраенная «Волга», ГАЗ-24 была безотказным подспорьем. Дамы, что шастали парочками, завидя машину и одинокого, в заграничном прикиде юнца, устоять не могли. Брали вино, сигареты на женькины деньги, покатавшись по городу, загружались к отцу и гульбасили там до утра. А дальше он уже и сам приобрел популярность. После пяти часов вечера, телефон разрывался от дамских звонков. И в голову никому не входило, чем особо вьюнош гордился, что никто не давал ему меньше семнадцати лет. Или шестнадцати. Если любопытные девы все же докапывались, Женька на орган показывал и предлагал самим посчитать. «Сантиметры — годы мои», — говорил философски, сигаретой затягиваясь. Так и жил до взбучки отцовской. После нее поклялся взяться за ум.

И все равно, жил как в тумане, с глазами-ушами, ватой заваленными.

***

И вот в том декабре он сидел на кухне бабули, суп уплетал с большими пельменями, бабуля в раковине гремела кастрюлями, потом колонку над ней пыталась зажечь, ворчала и шла в дочкину комнату, где сидели Вероника и Виктор, стучалась, чтобы пожаловаться, что опять розжига нет. Потом видела в щель, что Виктор сидит на стуле, напротив жены, согнулся, обхватил затылок руками. Замолкала испуганно,. А дочь ее на диване, спиною сидела к двери, не видела, увлеченная, что мама дверь приоткрыла. Говорила, будто на машинке печатая. «Станислав на Новый год останется здесь. Он взял отгулы на кафедре, неделю будет жить здесь. Я эту неделю проведу вместе с ним. Нужно расставить точки над “и”. И я хочу, чтобы избежать кривотолков, провести время в нормальной квартире.» Бабуля закрывала дверь аккуратно, крестилась: «Что же эта -то, господи, мужа за любовника просит ». Делала к кухне шажок... и останавливалась. Голоса же за дверью снова звенеть начинали. Громко и нервно, рассерженно.

«Вероника Михайловна, мне оставить жилье для тебя и любовника? Я не ослышался?»

«Он не любовник, он первый мой муж, и женин настоящий отец», — отвечал женский голос, — Это ты у нас будешь бывший во всех отношениях, если так себя ставишь. А он, возможно, и будущий"

«А почему же — «возможно»? Какие препятствия?- если бы Женька их слышал, точно б сказал, что отец по своей привычке рукой в воздухе вертит, — «Потому что не решено окончательно. Мне нужно спокойно подумать, поговорить обо всем» «Прежде не наобщались? У “Таси”?» «Ой, только давай не устраивать сцен? Я же была честна и все ясно давала понять. И потом, тебе-то разве разница есть? Это же просто жилплощадь» «Это мой дом» — глухо отец отвечал. «Да-да, такой же, как здесь, где ты бываешь раз в месяц. Витя, ну послушай, ты же все равно будешь в рейсе?» «Тягач на регламенте. До десятого января я здесь, в городе. Хотел вам с Женей Минск показать» «И на чем бы мы с вами поехали? На папиной «Волге»? «Как вариант. Резину только надо поставить». «Правильно, как клюнул петух, так ты спохватился, о семье своей вспомнил, — помолчала, и вновь начала, тоном, впрочем, просительным, — Послушай, я же не знаю, для меня это воскрешение чувств... так неожиданно. Неужели так трудно понять? Я сама не знаю, как ко всему относиться, — пожала острыми плечиками в кофточке белой, — «И тогда ты мне дашь еще один шанс? Позволишь себя завоевывать?» — быстро ответил отец. «Я не знаю. Я честно — не знаю». «Нет, Вероника, снимайте номер в гостинице» «Там же мест не бывает» «В “Новой” найдутся. Их там четыреста. Олимпиада закончилась, с номерами нормально. Твой медицинский светила, может из деканата московского его забронировать. Жлобы перед Москвой лебезят, сразу найдут, — и вдруг сильно хлопнул себя по коленке, — Или денег жалеет? Это же трешка на день, не считая еды?» «Это низко чужие деньги считать!» «А разрушать жизнь чужую —нормально? Это же... как приговоренного к смерти просить самому застрелиться. Ты, Ника, будто стезю свою нащупала, из цитаток вдруг вынырнула. Ну и как оно, хорошо? Жизнь хороша, где можешь другими вертеть? Потаскуха ты, вот ты кто, тебя к детям нельзя подпускать» «Если я потаскуха, давай разведемся, — твердо ответила мать, — но тогда и Евгений сразу узнает отца. Как он поступит? Я думала оставить что-то между нами, хотя бы дружбу, сделать сближение их постепенным, но тебе это видно не надо, ты хочешь сжечь все до конца — хорошо!» «Только не надо руки заламывать...» И — молчание. «Ладно. Иди, вселяйтесь... на десять дней... проверяй свои чувства. Не будем портить статистику... буржуинам на радость»

Бабушка на кухню все же отходит. Евгений пельмени уплел, сливовый компот теперь добивает с батоном. А из комнаты матери хмурый выходит отец и в ванную сразу. Вода зашумела. Минуту спустя, с волосами, сильно намоченными, появляется в кухне, натужно кивает бабуле: извините, раскланиваюсь. Есть расхотелось. «Ну чего, пап?» «Чего?» — на сына взгляд переводит. «Договорились, как будем новый год проводить?» «А, да. Здесь его встретим. Ну ладно, Людмила Никитична, я до себя, будьте здоровы!» «Витюш... — бабушка тут близко подходит, и шепчет на ухо почти, — ты уж прости за нее нас, пожалуйста?» «Да вы тут причем? ». «Стерва она». «Не надо так, всяко бывает» «Кто стерва, бабуля?! — весело внук голосит, выходит из-за стола, присвистывая, не убрав тарелки, в ванну мимо отца в ванну бежит. Ответа не ждет, ничего не видит, не слышит. Органы чувств ватой заложены, гормоны бурлят.

Потом Новый год. Сидят за столом в белой скатерти, холодец, оливье, отбивные. Чокнулись шампанским, старый год проводили. Родители друг с другом подчеркнуто вежливы. Бой курантов, затем мать поднимается, говорит, что нужно к подруге, помочь с больной мамой. Мать ушла. Потом поднялся отец, Женя удивился, пап, ты куда, я тогда тоже с тобой!» " Да я не домой, — смутился отец, — Вот еще, пока не забыл: у нас неделю будет жить старый приятель с женой. Я на эту неделю в общежитие съеду«. «А ты не в рейс?» «Тягач на ремонте» «Завтра забери, что тебе нужно, только позвони предварительно. Не пугай их. А сам живи пока здесь. Ну, я пойду, дела еще ждут».

Какие дела в Новогоднюю ночь? Хотя — ладно. Дела так дела.