Раз! ... Два!

К утру облака неожиданно рассеялись и яркие лучи восходящего солнца заставили пчелу зажмуриться:
— Да ну, на фиг! — решила она и развернувшись полетела в обратную сторону.

— Рота, подъём!
«Какая в жопу рота?! Какой к чертям подъём?!» — я еле разлепил глаза и взглянул на часы. — «Шесть тридцать?! ... Сейчас я этому горластому...» — я не успел додумать. Вокруг загрохотало, что-то посыпалось и я окончательно проснувшись, с удивлением посмотрел по сторонам.
Оказалось, что лежал я довольно высоко, а где-то внизу лихорадочно одевались полуголые люди.
— Не понял. — в ногах появилась какая-то мерзкая рожа и рывком сорвала с меня пустой пододеяльник. — А чего это у нас тут такое?! ... Рота! ... Отбой!
Всю казарму словно вспучило от едва слышного, но искреннего мата.
Впервые, на моём восемнадцатилетнем теле одновременно пересеклись семьдесят четыре взгляда. Ненавидящих. Испепеляющих. Уничтожающих...
Я смутился и сунул голову под подушку в надежде, что уже в следующую минуту я услышу мамин голос и почувствую запах свежеиспечённых сырников.
— Аллё! Душара! — довольно нагло позвала меня мама. — Слышь, Витёк! Смотри, как у нас тут боец здорово спрятался! — и моя подушка полетела на пол вслед за пододеяльником.
— Рота, подъём!!
Внутренний голос предположил, что я каким-то макаром принадлежу к этой роте и посоветовал мне спрыгнуть.
Не обнаружив внизу своих джинсов я сообразил, что одеть следует то, что лежало на табуретке возле двухъярусной койки.
Кто-то громко считал:
— Пятнадцать, шестнадцать...!
До скольки умеет считать оравший, — я понятия не имел, поэтому старался не отставать от других восемнадцатилетних тел.
Когда все оделись и выстроились в две шеренги вдоль центрального прохода, передо мной вновь возникла уже знакомая рожа, которая молча и, как мне показалось, с большим интересом стала меня разглядывать. Вскоре к ней присоединилась ещё какая-то морда.
«Витёк, наверное,» — предположил я, — «которому так и не удалось увидеть, как я здорово спрятался.»
— Фамилия.
В моей голове неожиданно стала выстраиваться цепочка. Отвальня до утра, пацаны проводят меня на приёмный пункт, сбор, Катькины клятвы, что дождё...
— Боец, фамилия!! — Витёк, наверное решил, что я глуховат.
— Лыжин.
Морды переглянулись и заулыбались.
— Принять упор лёжа, рядовой Лыжин! Руки вытянуты! Остальные... Рота, отбой! — Витёк склонился надо мной. — На счёт Раз — прижался к полу! На счёт два — отжался! И только по команде! .... Рота, подъём! Спичка горит сорок секунд! Время пошло! Лыжин, раз!... Рота, раз, два, три... Лыжин, — два! ... Четыре, пять, шесть! Лыжин, раз! Рота, семь, восемь... Лыжин! Три! Нет,- два! Рота... двенадцать...
Через минуту Витёк окончательно запутался, махнул рукой и потеряв ко всем интерес, повернулся к первой роже:
— Зуб, а куда я вчера свою сгущёнку сныкал?
— В коптёрке посмотри. — сержант Зубов присела на корточки и погладила меня по голове. — А ты..., рядовой Лыжин, теперь молись.
Витёк почесал голову, оглянулся:
— Чего застыли-то? Вольно! Оделись, берём внизу лопаты и убираем с плаца весь снег!
— Разойтись! — Зубов поднялся, хлопнул Витька по плечу. — Июнь на дворе. Какой в жопу снег...
«Интересно,» — c тоской подумал я, — «какова вероятность того, что к концу службы я стану таким же тупым?»

Это было два с половиной месяца назад.
Сейчас эти две морды стояли у меня на мушке по стойке смирно.
Сержант Зубов и ефрейтор Штылько.
И пропала мгновенно куда-то вся их наглость, презрение, надменность... Руки у обоих дрожали, у Штылько на лбу выступил пот, а в расширенных от ужаса глазах уставившихся на чёрное дуло моего калаша, я читал лишь страх. Дикий страх.
Мы стояли друг напротив друга и молчали.

Два с половиной месяца... Почти, сука, семьдесят пять дней я вынужден был испытывать на себе бесконечные унижения этих мразей!
Отжимания, стойки в полуприседе с табуреткой на вытянутых руках, ночные подъёмы, наряды вне очереди... Всё это сопровождалось постоянными подколами и периодическими ударами «в душу».
Когда, месяц спустя, к этому добавилось глажка их подшив и чистка сапог я взбунтовался и попросту забил на их очередное «распоряжение». В ту же ночь, в сушилке, в полной темноте мне отбили почки. Неделю я ссал кровью.
После этого липкий страх чёрным мазутом начал потихоньку заливать все мои чувства сковывая и гордость, и мои былые убеждения, и мораль.

— Слышь, ты это... Штылько прервал затянувшееся молчание. — Здесь же дисбатом пахнет...
Я усмехнулся:
— А ты получше принюхайся, гнида. Землёй не пахнет? ... Гробом, может? Поверь, сука, к тебе это намного ближе, чем мне до дизеля!

Жаловаться командиру роты, замполиту или комбату — смысла не было. Эти шакалы мало чем отличались от этих отморозков. Те же унижения над всем составом и издевательства, только с более утончённым психологическим подходом и без особых изощрений.
Поэтому мне оставалось только стискивать зубы и позволять недоноскам продолжать глумиться надо мной.
И без того слабая воля потихоньку сводилась к нулю. Чувство презрения к себе притуплялось и всё реже по ночам я ощущал на щеках горькие слёзы обиды и унижения.
Через два месяца я почувствовал, как мою душу окутывают сумерки и молился лишь о том, чтобы звёзды на чёрном небе, — как единственные отблески моего сознания не заволокло облаками безысходности

Крепко прижав приклад к плечу, я медленно переводил ствол с одного на другого.
Не знаю, что испытывает человек, когда на него направляют оружие... Но, возможно, выглядел бы я так же.
Я готовился к этому. Просто в какой-то момент что-то сломалось внутри меня.

— Смотри, Лыжа и цени! Во! На свои кровные тебе купил! — Штылько протянул мне зубную щётку. — И что бы к утру толчок блестел! Понял, боец?
Я молча взял протянутую щётку.
— А завтра приступишь к оформлению наших дембельских альбомов.
И вот, наверное, в этот момент куски застывшего мазута внутри меня вдруг стали отваливаться один за другим обнажая затвердевшие чувства.
«Мрази!» — подумал я ощутив, как где-то вспыхнула давно забытая злость. — «Альбомы красивые захотели!?»
Решение пришло мгновенно.
«Хорошо.» — я даже улыбнулся. — «Я сделаю достойные работы для тварей. Вот только я сам решу, как с поступить потом со своим творчеством!»

В этот вечер, в полночь я заступал в караул. Но, получив оружие, я отправился не к складам, а в клуб, который располагался метрах в ста от казармы. Я знал, что мои приговорённые отмечают там свой грядущий дембель.
Дежурным по части сегодня был прапор Коротков, который, как обычно дрых в автопарке, на КПП.
Мне никто не мешал.

Злобов вдруг дёрнулся.
— Лежать! — заорал я не боясь, что меня кто-нибудь ещё услышит.
Оба рухнули, как подкошенные и застыли.
— Упор лёжа! На раз — отжались, на два — нюхаем пол! — я вдруг почувствовал, как по спине волной пробежал холодок удовлетворения.
— Раз! ... Два! ... Раз! ...Два! ... Раз! ...Куда?! Держим, товарищ сержант! Держим планочку! Команды «два» не было!
Где-то внутри заточило:
«А правильно ли я делаю? Ведь этим сукам через два дня на дембель... Два дня! И всё бы это закончилось!»
— Два! Раз! ... Два! ... Раз!...
Но точило глубоко. Переполнявшая меня ярость глушила. Это... то ли терпение лопнуло, то ли назрело скрытое чувство мести, но я испытывал какое-то по истине сладостное чувство!
— Встать! — не сводя с них прицела, я ногой подтолкнул им две табуретки. — Взяли, гады! Взяли в руки! Присели! Ниже, Зубов! Ниже, тварь! ... Вытянули руки вперёд! ... Держим, падлы!!!
Я взял со стола принесённый с собой пакет и вытряхнул из него на пол два разукрашенных альбома.
— На полусогнутых, пидоры!! Держим бл..!!!
Присев, я одной рукой вытащил зажигалку и поджёг уголки раскрытых листов.
— Держим и смотрим, твари! ... Держим и смотрим!
Огонь неторопливо разгорался и медленно пожирал фотографии с запечатлёнными моментами армейской службы этих недоносков.
— Что, ублюдки?! — я захохотал. — Отслужили, бл..!? Отдали долг Родине!?
Во мне словно танцевал дьявол! Я хохотал, как безумный!
— Держим до ста, пидарасы! Отсчёт пошёл! Раз!...
— Только не убивай! — прошептал Зубов. — Только не убивай! Я... не могу больше!!
— Держим!!! — заорал я и снял калаш с предохранителя.
Оба услышали щелчок и в глазах появился ужас. По щеке у Штылько скатилась слеза.
— Лыжа! ... — он еле двигал губами. — Лыжа... Прости! — его табуретка стала опускаться всё ниже.
— Держим, суки!! Не я вас, мразей прощать буду!!... Два! ...
— Три — услышал я вдруг позади себя и словно кто-то со страшной силой вонзил мне в спину раскалённое копьё. Резкая боль в груди... слева. Ослепительный шар взорвался в голове и всё погрузилось во мрак.

Дежурный по части не сводил пистолета с упавшего тела. Осторожно подошёл и взял из руки автомат. Аккуратно вернул на место предохранитель. Вынул рожок и замер.
Штылько с Зубовым уронили табуретки и молча смотрели на прапорщика.
— Чёрт! — он показал им рожок. — Он же пустой... Бл..! А ну-ка переверните его! Может он ещё... живой?
Зубов медленно приблизился и перевернул тело на спину. Из кармана камуфляжных штанов выпали и покатились по полу несколько патронов.

К утру, словно кто-то разом стёр все облака и яркие лучи восходящего солнца заставили пчелу зажмуриться.
— Как здорово! — подумала она и ещё быстрее устремилась вперёд, прекрасно зная, что где-то там есть огромное поле усеянное цветами с самым сладким нектаром на свете.