Мне грустно, мама...

     Чем хуже у девушки дела, тем лучше она должна выглядеть. Увы, эта максима мадемуазель Коко Шанель относится ко мне. Поэтому я должна выглядеть на все сто. Я и стараюсь. Духи от этой самой Коко. Ресницы, в которых даже поплакать по-человечески нельзя, потому, как итальянские, жалко. Трусы, похожие на конскую сбрую. Маникюр, как у Фредди Крюгера. Почему всё красивое такое неудобное? А вкусное вредное? А красивые мужики козлы?
В общем, сегодня воскресное утро, и я пошла гулять в лесопарк. Вчера целый день лил противный ноябрьский дождь, земля раскисла, и даже на ковре из жёлтых листьев сегодня осень не танцует вальс-бостон, потому как они мокрые и прелые. Но пахнут дивно.
Вам интересно, почему, согласно мадемуазель Коко, я должна выглядеть на все сто? Отвечаю. Потому что хрустальный замок моей мечты, который я собирала стёклышко к стёклышку последние годы, некоторое время назад стал рушиться. И осколки мечты, разлетаясь в стороны, стали ранить мою душу. 
Если вы мужчина, то, наверное, всё ещё размышляете, зачем я надела трусы, которые, как говорит моя подруга Сёма, годятся только на то, чтобы в них принять мужчину и сразу раздеть.
Угадала?
А на всякий случай надела.
Можете расслабиться, ничего интересного, я не ночная бабочка и даже не стриптизёрша. А как раз наоборот — учительница музыки по классу фортепиано в музыкальной студии клуба имени Батюка.
Это, кстати, один из осколков моей мечты, который, вонзившись в душу, противно саднит. Хотя в музучилище уже было ясно, что я не Аня Фёдорова, хоть и ужасно на неё похожа внешне. Но, если Аня Фёдорова после исполнения Второго концерта Рахманинова подставляет щёчку для поцелуя стоящему за пультом Валерию Гергиеву, то меня целовать в щёчку некому. Когда-то целовала мама, потом Зарицкий, а сейчас никто. Хоть я, повторяю, как две капли воды похожа на Анну Фёдорову.
Правда, на этом параллели заканчиваются. Потому как её пальцы застрахованы на сто тысяч долларов, а я езжу в клуб имени Батюка на такси, да и то маршрутном. 
Что же я, девушка, которую никто, даже такой козёл, как Зарицкий, не целует в щёчку, собираюсь делать в это воскресенье в лесопарке?
А не скажу. Кому надо, ясно и так.
В общем, всё, как и положено, кленовые листья, описав прощальный пируэт, с тихим шорохом ложатся мне под ноги, в осеннем лесопарке тропа далеко видна, и осень прекрасна, когда на душе весна.
А, что делать, когда на душе тоже вот такая же промозглая, с чавкающей под ногами чёрной грязью, осень?
Я не знаю. Коко говорит, что надо хорошо выглядеть. 
В этот момент я увидела Серёжу.

... Сколько лет прошло с тех пор... Может четыре, а то и все пять. Не помню.
В тот день весь парк был укрыт снегом, и солнце так шпарило, что на него было больно смотреть. Мы пили из термоса горячий глинтвейн и целовались. Бросали друг в друга пригорошнями снега, смеялись, бегали и опять целовались. Потом Серёжа повалил меня в сугроб, и мы снова целовались, целовались... Так, что даже губы чуть припухли. А над нами алмазными иглами дрожала поднятая нами снежная пыль. 

Так я не целовалась больше никогда. Даже на собственной свадьбе. Все орали «горько», что-то там считали, я откинула голову в фате, и мой муж Зарицкий целовал меня.
А я... 
Я в это время на его месте представляла Серёжу. Да, вот так, по-дурацки, устроен мир. Вы не знали? Значит, вы счастливый человек.
Вот и выходит, что рушиться мой замок из искусственного хрусталя начал, кажется, уже тогда, прямо на свадьбе.

А до этого Серёжа приходил ко мне домой, мы играли на пианино в четыре руки, а когда моя мама пела романс «Я встретил вас», Серёжа аккомпанировал ей. Он не имел музыкального образования, но, как говорила наша преподавательница гармонии Софья Дубер, чувствовал музыку пятой точкой. Софья Генриховна, хоть и была потомственной интеллигенткой в десятом поколении, но эту точку называла, конечно, другим словом. Когда она говорила, что какая-нибудь девочка, а у нас учились одни бабы, чувствует музыку этим самым местом, то была высшая похвала.
Когда Серёжа сделал мне предложение, мама как с цепи сорвалась. Он, де, богема патлатая, бросит тебя, и вообще не сможет обеспечивать, да и сам покатится по наклонной плоскости, видно же сразу. И тебя туда же потащит, а тебе учиться надо, в консерваторию поступать, ты талантлива. 
Я поразмышляла, поразмышляла и сказала Серёже нет. Мол, разобралась в своих чувствах, в общем — нет. А ты будь мужественным, ты же мужчина, а жизнь есть жизнь, и вообще, будь счастлив. Хотя уже тогда саднило в груди — будь здоров.
Осколки... Сколько вас уже торчит в душе. До сих пор стоит перед глазами пьяный вдрызг Серёжа. Несчастный... Глаза, как у больной собаки. С букетом каких-то цветов в руках.
Как вытащить этот осколок?.. Ведь ты, мама, мне уже не ответишь, и твоей дочери уже некому пожаловаться «О, мами, мами, блю».
А Зарицкий, наоборот, маме нравился. Аккуратно подстрижен, серьёзен, основателен, немногословен, сдержан.
Видели, как в голливудских фильмах с лязгом в суставах преображаются трансформеры? Через месяц после свадьбы так стал преображаться мой Зарицкий. Бум, дзинь, хрясь... И вот уже передо мной примитивный жлоб с душой глубиной в один сантиметр. Или даже миллиметр. Аккуратная стрижка, правда, осталась на месте. И основательность тоже. Ну, разное там ещё было... Короче, муж объелся груш.
После развода, когда он, наконец, смылся, оставив мне свою сверкающую фамилию, я его чайную чашку поставила в туалет и держала в ней ершик для унитаза. Вы скажете дура? Ну, да... Потом выбросила чашку. И фамилию его блестящую выбросила.

...Только что это сейчас с Серёжей случилось? Джинсы закатаны по колено, без обуви, босиком, месит промёрзлую ноябрьскую грязь грязными ступнями... Я аж поёжилась, как будто сама ступила босой ступнёй в эту чёрную жижу. Я вообще холода боюсь, у меня на него аллергия. Неужели мама была права? Неужели материнское сердце чуяло?..
Наши взгляды встретились. Он замедлил шаг и остановился.
− Здравствуй, Лена, — сказал он хрипловатым голосом и улыбнулся.
Я молча кивнула ему и быстро пошла в другую сторону. Через минуту я обернулась и увидела его удаляющуюся фигуру с каким-то мешком за спиной.
Во, блин... Какое уж тут гуляние.
В то время, когда все мои подруги уже ходят в нормальных трусах по сезону, и их ванная забита висящими везде пелёнками, я всё хожу при любой погоде в этой конской сбруе и фильдеперсовых колготках. Как всепогодный истребитель-перехватчик. На каблуках дурацких, рискуя провалиться в какую-нибудь яму, что притаилась под ковром из жёлтых листьев. А жизнь с упорством идиота продолжает вертеть перед моими глазами свой дурной калейдоскоп.
И всё же... Девушка, у которой плохи дела, должна не только хорошо выглядеть, а ещё быть сильной.
Поэтому я буду гулять по парку ещё ровно сорок минут. А потом пойду в кафе, самое дорогое в нашем районе, возьму чашечку кофе и буду там сидеть ещё полтора часа. Если вы ещё не догадались — зачем, то вы счастливый человек.
Каждый раз, когда я выхожу по воскресеньям из этого парка или кафе, я вспоминаю сцену из кинофильма «Бег». Там бывший генерал Чарнота спрашивает бывшего генерала Хлудова: 
«Что, нынче опять безрезультатно?» 
Это, что б вы знали — про меня. Нынче опять безрезультатно. Если в кафе не случится что-либо экстраординарного, то я приду домой, отстегну с себя всё, что можно и сделаю себе горячий глинтвейн.
Да, я его люблю именно с тех пор... С того самого зимнего дня, когда с неба нам с Серёжей на головы сыпалась алмазная пыль. Возьму глинтвейн и включу видик с концертом Ваенги. Какие тексты у неё... 
Например, строчка «Ну, что же это такое?!» — это вообще шедевр. Потому что опять про меня.
А завтра я снова поеду на маршрутке в клуб имени Батюка.
Ну что же это такое?!
Не может же этот идиотский калейдоскоп всё время так и дальше крутиться?..
Но, выходит, может. Потому что на выходе из парка я опять столкнулась с Серёжей. Только джинсы у него были уже откатаны, а на ногах почему-то добротные ботинки.
Тут уже кивком не отделаешься.
— Вот опять встретились, — сказала я дурным голосом. — Ты где был, гулял, да?
— А я по воскресеньям хожу окунаться в копанку, что около озера, − сказал он.
— А там что... вода тёплая?
— Нет, там всё из подземных ключей наполняется. Четыре градуса всегда. Её монахи чуть ли не сто лет назад построили, сейчас вот отреставрировали. Даже легенда такая есть, что омолаживает эта вода.
— А босиком — это для закаливания, да? — спросила я.
— Ну, и для закаливания тоже, — улыбнулся Серёжа. — Не только.
А дальше было то, что в нотной записи называется крещендо.
Серёжа вытащил из кармана джинсов брелок, нажал какую-то кнопку, и близстоящая машина, мигнув фарами, тявкнула сигнализацией.
Тёмно синий Мицубиси Лансер. Вот тебе, бабушка, и юрьев день. Вот тебе, мама, и наклонная плоскость.
— Садись, подвезу, — сказал Серёжа. — Тебе куда?
А куда мне?
Кто-нибудь знает? 
— В клуб имени Батюка.
Туда мне сегодня надо примерно так же, как и сейчас вам. Но я в угоду темпу пожертвовала качеством. Хотя могла бы сказать, что надо в консерваторию, не сообразила.
Серёжа завёл двигатель и тронулся с места. Потом вставил в магнитолу какой-то компакт и нажал кнопку.
Он всегда любил джаз, да... Я знаю эту вещь, всё-таки я тоже музыкант. Маленький уютный мирок салона авто наполнился звуками грустного саксофона Игоря Бутмана. И в этом мирке я даже не гость, а так, сбоку припёка... Сейчас доедем до клуба имени Батюка и всё. 
Но, пока не доехали, можно... попытаться? Хоть и йог ты, Серёжа, а по всему видать женщины у тебя давно не было. Оттого и месишь босиком грязь и в воду ледяную лезешь.
— Серёжа, — осторожно сказала я, посмотрев сначала на кончик своего носа, а потом вскинув глаза на предмет. — А... ты женат?
— Нет.
Во тут уже главное — темп не терять. Можно и за счёт потери качества. 
— А ты помнишь... как тогда... мы пили здесь глинтвейн из термоса? — спросила я и положила свою ладонь на его руку, лежащую на рычаге переключения передач.
Руку не убирает, уже хорошо. Да и куда он уберёт её? Не будет же он дальше на одной и той же передаче ехать?
Я искоса взглянула на него.
Сергей смотрел неподвижным взглядом прямо перед собой. Того и гляди врежется куда-нибудь.
Значит помнит. Всё помнит, не одна я. А раз помнит, то...
— У меня дома есть глинтвейн, — сказала я, — точно такой... как тогда. Может, зайдём? Музыку послушаем.
Я даже знаю, какую — «Бенсонхорст блюз» Оскара Бентона. Я под него умею стриптиз танцевать. С Сёмой когда-то научились, смотрели по видику, как это делала девушка из «Мулен Руж» и старались копировать. Сёма умора... В трусах и лифчике разного цвета, на высоких каблуках. Но ей тоже нужно. По той же причине, что и мне — её муж тоже объелся груш.
— Нет, — наконец выдавил из себя Сергей, — какой глинтвейн, я же за рулём. Да и мама твоя будет недовольна.
— Мама не будет недовольна. Она умерла год назад.
— Извини... Я не знал.
— Ничего... 
— А муж?
— Муж объелся груш. Я виновата перед тобой, Серёжа. Очень виновата. Но, поверь, я ответила за всё, по полной ответила! Прости меня, если можешь. 
— И ты меня прости.
— А мне тебя за что?
— Что не оправдал твоих надежд. Ваших надежд.
Я замолчала. А что тут скажешь?.. Я ж тогда хотела только одного — побыстрее закончить эту неприятную процедуру. Он выбросил цветы в урну, как-то весь сгорбился и ушёл.
— А ты чем занимаешься? − спросила я, чтобы сменить тему, — где работаешь?
— Да особо нигде, — он пожал плечами. — Фирму свою с Андреем открыли. Там и работаю. У самого себя. 
Ага... Крещендо продолжается. Правильно говорила мама — наклонная плоскость. Только не вниз, а вверх. Ты, мама, перепутала... 
Тем временем мы подъехали к клубу имени Батюка. Это значит, что пришла пора выметаться из лансера... Ну, дура, не могла сказать в консерваторию, всё же дальше. 
— Приехали, — сказал Сергей.
Ну, что ж... Пилот перехватчика в таких случаях включает форсаж.
— Может, всё-таки поедем ко мне? — спросила я, взмахнув ресницами наподобие веера. — Машину оставишь под домом.
Сергей медленно помотал головой. 
— Нет.
Понятно. Но форсаж, он на то и форсаж, что выключать его уже бессмысленно. 
— Серёжа, — сказала я, — а можно мне с тобой на копанку? Я тоже хочу... ну, омолодиться. Давай следующие выходные, а?
— Так там вода ледяная, — усмехнулся он. — И купаются все голышом.
— Как, совсем?
— Да, иначе, говорят, не подействует. Вода портится, если что-то на тебе есть. Не испугаешься?
Я сжала его руку, которую он продолжал держать на рычаге, и сказала:
— С тобой — нет. Я приду, да? Вот сюда, в следующее воскресенье?
— В следующее я не могу. Командировка.
— Я подожду.
Всё... В форсажных камерах уже не осталось горючего. 
— Это длительная командировка, Лена.
В уютненьком мирке салона Лансера повисла пауза. Тяжёлая, как звуки фортепианной сонаты номер два Фридерика Шопена. Только почти неслышно урчит мотор, который Сергей не выключает.
— Лена, — вдруг сказал он, — а можно тебе задать один вопрос?
— Да.
— Ты же, вот, тогда, ну, когда меня встретила, я шёл на озеро... Ты же даже не захотела со мной говорить... Я так изменился за этот час? 
— Тебе так важно знать ответ?
— Да.
— Хорошо. Я отвечу тебе, Серёжа. Скажи, а что бы сделал ты, если бы увидел меня в рубище, с мешком, босой, заляпанной грязью по уши?
— Я бы подошёл к тебе. Спросил, что с тобой случилось. Не могу ли я чем-нибудь помочь.
— Правильно, Серёжа. Всё правильно... Ты бы поступил, как мужчина. Но я не мужчина. Я женщина. И поступила, как женщина. Ты не знаешь, что мы совсем другие? Тебя не удивляло, что в Библии с первых глав говорится о том, что муж должен любить свою жену, оставить мать и отца и прилепиться к жене? И нигде, понимаешь, нигде в Библии нет, что женщина должна делать то же самое!
Я расстегнула верхнюю кнопку своего плаща и сказала:
— Вот кнопка, смотри. Две половинки, вроде одинаковые. Но они разные. Смотри, они совсем по-разному устроены, видишь? И поэтому они защёлкиваются! И держат. А сами по себе эти половинки бессмысленны. Я ответила на твой вопрос. А теперь я хочу задать тебе вопрос. Можно?
— Задавай, — Сергей равнодушно пожал плечами.
— Скажи, Серёжа, тебе никогда не хотелось набить морду Зарицкому? Или, хотя бы попытаться это сделать?
— Зачем? 
— А затем, Серёжа, чтобы получить меня как приз! Тебе никогда не приходило в голову... 
Я сглотнула тугой комок, сдавивший мне горло.
— Знаешь, — сказала я, помолчав, — каждая женщина... даже дурнушка... Она должна быть призом для своего мужчины. Для своего мужа. Тогда кнопка будет защёлкиваться... И держать.
— Всё правильно... Коты дерутся,. — задумчиво сказал Сергей. — А собаки как-то договариваются.
— Да?! А ты случайно не знаешь, — спросила я, — почему самок собак называют таким презрительным и полуматерным словом? Самцы договариваются, а называют этим словом самок?
Сергей молчал.
Я тоже.
А потом сказала:
— Ну, я пойду...
Интонация получилась ещё та. Эдакий сложный микс из утверждения, вопроса и надежды. Надежды маленький оркестрик под управлением любви. Красиво-то как... А вот мне не нравится. Потому что любовь не управляет надеждой. Надежда... та покруче будет.
Если вы этого не знаете, то вы счастливый человек. 
Я открыла дверь и вышла из машины.
— Будь здоров, — сказала я, закрывая дверь. — Смотри не простудись со своим хождением босиком. А ещё лучше, найди себе женщину. Хорошая баба за полчаса эту блажь снимет. С гарантией. 
— Ты ж хотела... — пробормотал Сергей, — ну, со мной, на копанку?..
— Я пошутила. Раздеваться при мужиках? Они там у вас за этим и ходят. Духовный рост, конечно, на первом месте, но попялиться не помешает, правда? 
Сергей молчал.
— Да не переживай ты так, — я помахала ему рукой, — езжай. Только за знаками смотри. Там, где нет знака, разрешающего поворот, смотри не поворачивай!

Ну? И какого хрена я сюда приехала? Теперь домой чапать на маршрутке.
С клубного рекламного стенда на меня смотрел плакат с расписанием работы клуба «Тем, кому за тридцать».
Пойти, что ли, раз уж приехала...
Этот плакат нарисовал наш художник Вася Гершун. Талантливый хлопец, хотя и алкаш. Мужчины на плакате были нарисованы в строгой академической манере. Зато женщины... Вася женщин рисовал так всегда. Независимо от их возраста. Так, что наш директор орал на него: «Реклама должна быть строгой! У нас клуб, а не публичный дом!»
А здорово было бы: «Публичный дом имени Батюка». Но Васю директор ценил. Потому что редкий мужчина проходил равнодушно мимо Васиных плакатов, если там была изображена женщина. Даже, когда это была реклама курсов вязания крючком.
— Извините, девушка, это клуб имени Батюка?
Передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти и выжидающе смотрел на меня.
Счастье моё... Откуда ты ж взялся? Что ж мне с тобой делать? Послать тебя, куда Макар телят не гонял? Но, что-то я притомилась. И грустно мне. Совсем что-то сдала. 
— Да, — вздохнула я. — Батюка. 
— Девушка, а давайте пойдём в дельфинарий? — вдруг сказал мужчина, — у меня как раз два билета есть. Через час начало. Меня зовут Эдуард. Представление называется «Легенды Карибского моря».
Карибское море... Только этого мне сейчас не хватало.
— Давай, — я устало махнула рукой.
Покатай меня на большой машине с мощным мотором, Эдуард. Вон, как раз она подошла — одиннадцатый троллейбус. Веди меня, таинственный незнакомец, нас ждут дельфины и легенды Карибского моря. 
Только не разгрести тебе, Эдуард, тех прелых листьев, что засыпали этой осенью всю мою душу...
И ещё... Если можешь, не трынди много, Эдуард. Потому что мне грустно, мама...