Вредная маленькая чайка
Детство было замечательным, пока не случилась моя первая любовь. Родители работали в театре и я целыми днями проводила время там. По утрам помогала красить декорации в художественном цехе, а дальше — как пойдёт. Иногда смотрели спектакли, которые знали наизусть, бегали в буфет, где нас подкармливала пирожными и бутербродами с чёрной икрой толстая буфетчица Наташа или просто играли в гримерке, размазывали грим друг по другу, прятали парик вредного Петра Васильевича, в общем жизнь шла своим чередом. Больше всего мы любили играть в прятки, и вот однажды я, минуя декорации, сначала спустилась по лестнице, потом свернула в незнакомый коридор, потом ещё поворот, и ещё, и вдруг поняла, что заблудилась. Здесь уже не пахло краской, деревом и пылью, как на сцене, не было даже запаха курилки, который окутывал смесью женских духов, табачного дыма и не было слышно никаких голосов и смеха. Только сырость и звук капель воды. Я заблудилась. Уже третий раз обходя это заколдованное место, обессилев уже, завернула в ещё один поворот и увидела высокого мужчину в тёмном костюме, который приглаживал усы и смотрел на себя в маленькое зеркальце. Заметив меня он обернулся и вдруг спросил:
— Ну, как?
— Что? — ответила я
— Глупая девочка! Как тебе мои усы?
— Мне они — не очень. Но тебе — нормально! Хотя без них лучше.
— Ну, вот и мне так кажется. Но режиссёр упёрся и говорит что без усов — никак. В характер, говорит, не попадаю. — мужчина резким движением дернул за усы, свернул их и убрал в карман пиджака.
Он смотрел на меня внимательно и продолжал что-то говорить, но я уже ничего не слышала, в мире остались только его глаза, такие красивые, словно я знала их всегда, как будто они были всем. Мы подружились. Он, конечно, отвёл меня в гримерку к маме, которая давно меня потеряла, а потом мы все вместе сидели на репетиции и в этот раз мне не хотелось уходить. Очень сложно любить, когда тебе пять лет, а твоему избраннику сорок. Во-первых, мне не нравилось, когда я слышала о нем что-то плохое. В маминой гримерке одна из актрис как-то сказала, что «песок уже сыпется, а все принцев, принцев играет.» Мне это очень не понравилось. Я ничего не сказала. Просто взяла ножницы, подошла сзади к ней и начала отрезать по кусочку от шлейфа платья актрисы, которая играла фрейлину. По кусочку. Медленно. Она не сразу заметила, так как шлейф был длинный, а разговаривала громко, но услышав в паузе разговора звук ножниц, резко обернулась и увидев куски платья закричала противным высоким голосом:
— Ты что делаешь! Да ты с ума сошла!
Наказание было суровым. Несколько дней меня не брали с собой в театр, отводили, как нормального ребёнка в детский сад по утрам, а вечером забирали. Но это продолжалось, к счастью, всего три дня, за которые я просто возненавидела манную кашу, а родители вымотались, так как график у актеров сложный. Вернувшись в театр, я направилась прямиком к директору и объявила, что хочу играть в спектакле «Чайка». Директор снисходительно улыбнулся, достал из ящика шоколадную конфету, присел на корточки и протянул мне ее.
— Не хочу — отдёрнула я руку.
— Ну да, ну да. — ответил директор и вдруг, просияв, произнёс спасительное:
— Но тебе придётся выучить текст! Весь текст! И тогда приходи! — закончил он, широко улыбаясь, довольный тем, как ловко нашёл выход.
— Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. — вдруг отчетливо произнесла я.
— В каком смысле? — удивился директор
— Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно — ответила я.
— О чем ты? — спросил ещё раз директор и, развернув конфету, стал жевать ее целиком и достал ещё конфету, я же продолжала говорить текст маминой роли, которую знала наизусть.
— Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…
— Тааак, хватит, хватит, хватит — замахал руками директор раздраженно, — Я все понял. На его столе уже выросла приличная горка из фантиков.
— Текст ты знаешь. Вырастешь — приходи.
— Сволочь. Обманщик — тихо сказала я и ушла из кабинета.
Мне очень хотелось хлопнуть дверью, но я не дотягивалась до ручки двери и лишь ударила ее кулаком. Впрочем, довольно скоро удача снова была на моей стороне: в спектакле «женитьба» режиссёр придумал, что на сцену выбегают дети и это такой сон Бальзаминова: мальчишки прыгают вокруг, мне же досталась самая ответственная роль: сесть на колени главного героя и легонько дернуть его за усы. День премьеры. Я, признаться, волновалась, ведь Бальзаминова играл предмет моего обожания.
Но увидев меня в коридоре, даже не заметил меня. Все рассматривал себя и свои усы в зеркало. Ладно, ничего, подумала я. Но и в столовой на мой привет он лишь кивнул и пошёл по коридору с безумным взглядом, смотрящим в никуда. Рассеянный, чуть сгорбившийся, мне показался он совсем стариком в тот момент и оттого его ещё сильнее стало жальче. Перед спектаклем началась суета: туда-сюда сновали костюмеры, артисты курили одну за другой сигареты, пока, наконец, в радиорубке не прозвучал голос помрежа: «до начала спектакля осталось пять минут, всем цехам просьба приготовиться, актерам приготовиться к выходу». Нас, детей, тоже повели. За кулисами было темно и тихо, вдруг мы услышали: «бегите»! И нас всех буквально вытолкнули на сцену! Какой же яркий свет в глаза! Ничего не видно! Музыка, знакомая музыка, надо забраться на колени, стоп, это кусты какие-то, ага, вот он стул! Мой герой подхватил меня на руки и посадил на колени, я вспомнила, что надо дернуть его за ус, и с силой сделала резкое движение! Его лицо побагровело и только в тот момент я заметила, что его усы остались у меня в руке. Полностью. Дальше все как в тумане. После премьеры все шутили, выпивали, директор, кстати, очень хвалил, говорил, что темперамент! А мой артист ко мне подошёл только раз, попросил так больше не делать.
С тех пор я театр не очень люблю. Уж больно мужчины там нервные. Лишний раз за ус не дёрнешь.
— Что? — ответила я
— Глупая девочка! Как тебе мои усы?
— Мне они — не очень. Но тебе — нормально! Хотя без них лучше.
— Ну, вот и мне так кажется. Но режиссёр упёрся и говорит что без усов — никак. В характер, говорит, не попадаю. — мужчина резким движением дернул за усы, свернул их и убрал в карман пиджака.
Он смотрел на меня внимательно и продолжал что-то говорить, но я уже ничего не слышала, в мире остались только его глаза, такие красивые, словно я знала их всегда, как будто они были всем. Мы подружились. Он, конечно, отвёл меня в гримерку к маме, которая давно меня потеряла, а потом мы все вместе сидели на репетиции и в этот раз мне не хотелось уходить. Очень сложно любить, когда тебе пять лет, а твоему избраннику сорок. Во-первых, мне не нравилось, когда я слышала о нем что-то плохое. В маминой гримерке одна из актрис как-то сказала, что «песок уже сыпется, а все принцев, принцев играет.» Мне это очень не понравилось. Я ничего не сказала. Просто взяла ножницы, подошла сзади к ней и начала отрезать по кусочку от шлейфа платья актрисы, которая играла фрейлину. По кусочку. Медленно. Она не сразу заметила, так как шлейф был длинный, а разговаривала громко, но услышав в паузе разговора звук ножниц, резко обернулась и увидев куски платья закричала противным высоким голосом:
— Ты что делаешь! Да ты с ума сошла!
Наказание было суровым. Несколько дней меня не брали с собой в театр, отводили, как нормального ребёнка в детский сад по утрам, а вечером забирали. Но это продолжалось, к счастью, всего три дня, за которые я просто возненавидела манную кашу, а родители вымотались, так как график у актеров сложный. Вернувшись в театр, я направилась прямиком к директору и объявила, что хочу играть в спектакле «Чайка». Директор снисходительно улыбнулся, достал из ящика шоколадную конфету, присел на корточки и протянул мне ее.
— Не хочу — отдёрнула я руку.
— Ну да, ну да. — ответил директор и вдруг, просияв, произнёс спасительное:
— Но тебе придётся выучить текст! Весь текст! И тогда приходи! — закончил он, широко улыбаясь, довольный тем, как ловко нашёл выход.
— Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. — вдруг отчетливо произнесла я.
— В каком смысле? — удивился директор
— Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно — ответила я.
— О чем ты? — спросил ещё раз директор и, развернув конфету, стал жевать ее целиком и достал ещё конфету, я же продолжала говорить текст маминой роли, которую знала наизусть.
— Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…
— Тааак, хватит, хватит, хватит — замахал руками директор раздраженно, — Я все понял. На его столе уже выросла приличная горка из фантиков.
— Текст ты знаешь. Вырастешь — приходи.
— Сволочь. Обманщик — тихо сказала я и ушла из кабинета.
Мне очень хотелось хлопнуть дверью, но я не дотягивалась до ручки двери и лишь ударила ее кулаком. Впрочем, довольно скоро удача снова была на моей стороне: в спектакле «женитьба» режиссёр придумал, что на сцену выбегают дети и это такой сон Бальзаминова: мальчишки прыгают вокруг, мне же досталась самая ответственная роль: сесть на колени главного героя и легонько дернуть его за усы. День премьеры. Я, признаться, волновалась, ведь Бальзаминова играл предмет моего обожания.
Но увидев меня в коридоре, даже не заметил меня. Все рассматривал себя и свои усы в зеркало. Ладно, ничего, подумала я. Но и в столовой на мой привет он лишь кивнул и пошёл по коридору с безумным взглядом, смотрящим в никуда. Рассеянный, чуть сгорбившийся, мне показался он совсем стариком в тот момент и оттого его ещё сильнее стало жальче. Перед спектаклем началась суета: туда-сюда сновали костюмеры, артисты курили одну за другой сигареты, пока, наконец, в радиорубке не прозвучал голос помрежа: «до начала спектакля осталось пять минут, всем цехам просьба приготовиться, актерам приготовиться к выходу». Нас, детей, тоже повели. За кулисами было темно и тихо, вдруг мы услышали: «бегите»! И нас всех буквально вытолкнули на сцену! Какой же яркий свет в глаза! Ничего не видно! Музыка, знакомая музыка, надо забраться на колени, стоп, это кусты какие-то, ага, вот он стул! Мой герой подхватил меня на руки и посадил на колени, я вспомнила, что надо дернуть его за ус, и с силой сделала резкое движение! Его лицо побагровело и только в тот момент я заметила, что его усы остались у меня в руке. Полностью. Дальше все как в тумане. После премьеры все шутили, выпивали, директор, кстати, очень хвалил, говорил, что темперамент! А мой артист ко мне подошёл только раз, попросил так больше не делать.
С тех пор я театр не очень люблю. Уж больно мужчины там нервные. Лишний раз за ус не дёрнешь.