Черно-белый портрет (начало)
Из Дневника Алисы.
«28 сентября
Белые ночи сменились черными. Город становится двухцветным. Белые чайки — черная форма моряков. Черная Нева — белое небо, затянутое облаками. Если смешать черное и белое, получится серый. Это основной цвет города, самый устойчивый, все остальные, как изотопы, неустойчивы и кратковременны. Тяжелая свинцовая серость давит на сознание. Из неё бы лить пули и убивать ими "соседушек" по общаге, мозги которых забиты женихами с машинами и питерской пропиской. Или местных пафосных сучек, которые так кичатся своим произрастанием в Питере».
Алиса, с короткими, торчащими в разные стороны волосами с синими концами, в черных джинсах и черной куртке, огромных грубых ботинках на детских не оформившихся ногах, поступившая на первый курс Санкт — Петербургского университета технологии и дизайна, шла по большому чужому ей городу. Старые улочки и переулки выглядели декорациями к какому-то фильму по Достоевскому. Казалось, сейчас прокатит по мостовой пролетка, цокая копытами, рассыпаясь эхом в узких коридорах домов, крикнет сиплый голос мегафона: «Стоп, снято». Она знакомилась с этим городом. Её не интересовали экскурсионные достопримечательности, отремонтированные и выкрашенные в неестественно свежие цвета. Она искала дома, на которых были видны следы прошедших эпох, полуразрушенные и заброшенные. Алиса фотографировала эти «заброшки», а затем переносила это на холст, используя только две краски: свинцовые белила и персиковую черную. Она покрывала холст черной краской, а рисунок наносила белой. Получался негатив изображения, с искаженными линиями и белыми тенями. Она ревностно оберегала их от посторонних глаз и на просьбы своих сокурсниц показать, грубо, даже, агрессивно отвечала отказом.
Бродя по городу в поисках очередной натуры, на Пушкинской наткнулась на группку художников. Те стояли, переговариваясь между собой, предлагали свои работы. Алиса подошла и стала рассматривать картины. Выполнены они были довольно мастерски, в академических канонах, изображая в основном помпезные архитектурные памятники, яркие красивые букеты или, подражая фламандцам, морские пейзажи. Подходили седовласые ценители в беретах, причмокивая кивали знакомым живописцам, переговаривались с ними на их понятном языке.
«Лубочные открытки "На память о Питере»,— заключила для себя Алиса. И решила принести свою последнюю работу, — «Хм... Посмотрим, что они теперь скажут».
На следующий день она пришла на Пушкинскую довольно поздно. «Галерея» уже вовсю предлагала свои шедевры. Алиса сняла газету, в которую картина была завёрнута, скомкала её, шурша и ругаясь, что та не влезает в карман и запихнула её за пазуху. Немного волнуясь, как первый раз к мужчине-гинекологу, она неловко держала холст перед собой.
— Ха. Тебе так долго придется так стоять, попробуй перевернуть картину вверх головой, — сказал бородатый длинноволосый мужик, лет пятидесяти, сидевший на раскладном стульчике в окружении своих «фламандских» пейзажей. Между коричневых, от сигарет пальцев, торчал окурок без фильтра.
— Сама знаю,— буркнула Алиса развернула картину в нормальное положение.
Бородатый, кряхтя, встал со стульчика и подошел к Алисе.
— Это ж штож тут изображено? — Бородатый, согнувшись, всматривался в картину.
— Не Ваше дело, — отвернулась она.
— Штож ты, детка, такая грубая, так разговаривать с заслуженным художником... Рука чувствуется, но форма... У тебя других красок не нашлось?
— Я другими не пользуюсь, — Алиса нетерпеливо жевала жвачку.
— Ну, тогда это не живопись, это перформанс,— с ударением на последний слог произнес бородатый.
— А мне по перформансу, — съязвила Алиса.
— «Белая ворона?»,— перевел с латыни подпись на картине бородатый,— да... все хотят быть уникальными. А как на самом деле зовут?
— Алиса...
— Необычно, как Бруновну. Ван-Гога, — представился бородатый.
— Чо ты мне по ушам ездишь, — щетинилась Алиса, — какая ещё Бруновна, какая Гога?
— Эх, молодежь... Что ж ты такая колючая? Алиса Бруновна Фрейндлих — великая актриса, наша землячка. А Гога — это я. Назвали «Ван Гогой», в честь великого импрессиониста. Игра слов. Один, единственный, в своем роде, Гога, понятно? Или ещё про импрессионизм рассказать?
— Не надо, я знаю..., — Алиса смутилась.
— Можешь сесть, как устанешь.
— Спасибо, — нехотя ответила она.
Подходили «седеющие знатоки» в беретах, наводили резкость в своих очках, причмокивали, мотали головами и уходили в сторонку обсудить увиденное. Были простые зеваки. Пара накурившихся пацанов, гоготали, держась за животы, тыча пальцем в её картину. Алиса даже сама хихикнула, от заразительности, но потом сделала суровое лицо и старалась не обращать внимания на этих придурков.
На набережной прогремел выстрел. Полдень. У Алисы затекли ноги и хотелось в туалет.
— Я отойду на пять минут? — попросила она бородатого.
— Давай, давай. А сколько ты за эту картину-то просишь, если вдруг?
Алиса пожала плечами.
Когда она вернулась, возле Гоги стояли двое прилично одетых мужчин. Алиса подошла и потянулась за картиной.
— Исфинитэ, сколько стоит фаша картина? — мужик в очках коверкал слова, как будто придуривался.
— Дойчлянд? — Алиса угадала акцент.
— Я, я... дойчлянд, — закивали оба.
— Дойчлянд туристо? — уточнила Алиса.
— Я, я... Вир зинд туристен ауф Дойчлянд, — дядьки-немцы хорошо пахли и щедро улыбались.
Алиса смерила их, затем посмотрела на картину.
— Фюнф— унд—ерт, — решила козырнуть скромным немецким.
Дядьки—немцы переглянулись, один вытащил пятисотку рублей и протянул Алисе.
— Найн, еуро.
Дядьки вытаращились, снова переглянулись.
— Зи зай ферюкт, — сказал очкарик, своему другу и покрутил рукой у виска.
— Это ошень мноко, — второй развел руками.
— Так... походите по базару...
Дядьки перекинулись парой фраз и отошли.
— Вот ты дура... брала бы пятисотку, ей красная цена стольник, — вставил Гога.
— Ну и пусть, будет как память, — надула губы Алиса.
— Драй—унд—ерт, — раздался сзади голос немецкого дядьки.
Алиса повернулась, щурясь на солнце.
— Фюнф—унд—ерт... и точка.
— Ой, дура..., — причитал Гога, растерянно разводя руками и пытаясь как—то остановить уходящих немцев, — Вы подождите, сейчас сделаем, в лучшем виде.
Он мимикой стал показывать Алисе, чтобы та сбавила цену, но она демонстративно отвернулась.
Дядьки некоторое время стояли в сторонке, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и что—то обсуждали. Очкарик полез во внутренний карман своей Неккерманновской куртки и вытащил пятьсот евро. Вокруг наступила полнейшая тишина. Гога, что—то беззвучно прошамкал, не мигая, глядя на купюру. И снова обрел подвижность, когда она скрылась у Алисы в кармане. Она вытащила из—за пазухи комок газеты и предложила её дядькам.
— Найн, найн, — брезгливо отмахнулся очкарик.
— Да я бесплатно, упакую, — Алиса немного постояла со скомканной бумагой, а потом взяла и буцнула её своим огромным башмаком. Комок подлетел на несколько метров, взвился, как победный салют в честь её успеха и упал невдалеке.
— Ну что? Кто дура? — спросила Алиса.
Художники хранили гробовое молчание.
— Я угощаю, Гога.
У того загорелись глаза, он засуетился.
— Так я сейчас мигом, сложусь.
— Пойдем в кафе, — Алиса шагала впереди, а сзади волочился Гога, таща картины в огромной сумке через плечо.
— Какое кафе, ты чо? Пошли ко мне, я тут... в двух кварталах.
Алиса остановилась посмотрела на Гогу. Нечесаный, в линялой «арафатке», в стоптанных сандалиях на босу ногу, мужик наивно улыбался редкозубой улыбкой.
— Ну, веди,— Алиса кивнула, пропуская его вперед.
Они шли по бесконечным аркам проходных дворов, разрисованных жуткими граффити. Гога рассказывал о своем детстве, показывая достопримечательности, где развивались какие-нибудь события. Вскоре они пришли. Пробираясь по коридору с развешанными по стенам велосипедами, тазиками, прочим барахлом, Алиса столкнулась с соседкой, недружелюбно зыркнувшей на неё.
— Вот сюда, — Гога открыл в комнату дверь и впустил Алису, сам протискиваясь с сумкой через узкий проем.
Он скинул с плеча сумку, поставил её у стены, вздохнул.
— Ну, где там? Доставай,— нетерпеливо распорядился Гога, суетно бегая глазами.
Алиса достала бутылку водки. Гога схватил её, разыскал глазами стакан. Плеснул в него немного и протянул Алисе.
— За твой успех,— не дождавшись ответа, опрокинул бутылку и большими глотками, как измученный жаждой человек, почти полностью её выпил.
Алиса выпила свое, скривилась, прикрываясь рукавом.
Утром, натягивая джинсы, Алиса проскакала на одной ноге, в поиске второго башмака.
— Тебе хоть восемнадцать есть? — трескучим голосом спросил Гога, лежа, подперев рукой голову и разглядывая детскую, безгрудую, фигурку Алисы.
— Почти. Не ссы педофил, не сдам.
Алиса вышла, нарочно хлопнув сильно дверью.
Из Дневника Алисы.
«4 октября.
На хераси тебе был нужен секс с этим убогим? Дура! При... (зачеркнуто). Вонючий, грязный бабуин, старый и беззубый. Только и базарить о высоком искусстве, а просто помыться, нет сил! Урод. Нет. Это я уродина. Но есть в этом одно положительное. Какое? Идиотка... Я знаю, как выглядит пятьсот евро, и это может благодаря ему. Не будь такой сволочью. За все надо платить».
Черная речка. Вороньем, слетевшимся на добычу, маленькими группами стояли молодые люди в черном, переговариваясь между собой. Этот паноптикум напоминал собрание перед каким-то мистическим карнавалом. Алиса замедлила шаг, с интересом рассматривая собравшихся. Она впитывала, глазами, необычную одежду, ушами, доносившиеся названия групп, «Визим Темптейшен», «Парадиз Лост»...
— Чо, интересно? — высокая девушка с черными губами и тенями, во всем черном смотрела на Алису.
— Да, так..., — встрепенулась она, как будто застали врасплох.
— Иди к нам, — девушка поманила рукой, — я — Кристина, а тебя как зовут?
— Алиса...
— Как «В стране чудес»?
— Типа того...
Алиса достала пачку «Парламента», закурила.
— Фигасе... на широкую ногу, — обратила внимание на сигареты Кристина.
Алиса постояла, послушала всякий треп, как, кого ловили менты, как предки заставляли смывать краску. Ей стало нудно. Она начала вертеть головой, думая в какую сторону ей свалить.
— Пойдем с нами, — Кристина обняла её за плечи.
Приехали на какую-то квартиру. Сильно накурено. Кроме табачного чада, чувствовался какой-то травяной запах. В комнате было человек пять, четверо парней и девушка. Поздоровались, познакомились. Алиса закурила. Один парень, назвавшийся Антоном, протянул ей сигарету, скрученную им самим.
— Попробуй... Амстердам, — он произнес с таким важным и уважительным видом, что Алиса отложила в сторону свою сигарету и затянулась предложенной.
Появилась бутылка с каким-то пойлом. Алиса сделала несколько глотков. Докурила сигарету. Два парня сидели о чем-то спорили. Звуки стали расползаться, в теле появилась какая-то легкость и смешливость. Её смешил вид этих парней. Алиса засмеялась, потом ещё. Время провалилось. О чем-то спрашивали. Она что-то отвечала. Кристина села рядом и гладила её по голове, смотрела в глаза. Потом поцеловала. Алиса дернулась, от неожиданности, оттолкнула Кристину. Вышла на кухню. Там сидел парень с закаченным рукавом рубашки, прижав руку к груди, сидел в застывшей, неестественной позе. Её догнала Кристина, прижала к стене. Стала опять целовать. Алиса вяло отворачивалась.
— Ты чо? Пусти, да пусти ты, притырошная!
Она вырвалась из её объятий. Подошла к Антону.
— А где еще взять дури?
— Кайф, да? Понравилось? Тут, возле метро, стоянка такси. Спроси Жору «Шашечку».
— Ха-ха-ха... «Шашечку»?
— Его любимый анекдот: «Вам ехать или «шашечки?»... всем по десять раз рассказывает.
Алиса пошла к выходу. Кристина преградила дорогу.
— Ты уходишь? Поедем ко мне? Ты клеевая девчонка.
— Кристина! Я не по этим делам, — как можно решительней ответила Алиса, — отстань!
Возле метро стояли три машины. Первой стояла голубая «шестерка». Алиса подошла к водителю.
— А кто тут Жора?
— Ну, я Жора, что надо? — пренебрежительно, с кавказским акцентом ответил грузный таксист.
— Трава есть?
— Не ори дура, не на базаре,— приглушенно прикрикнул таксист и посмотрел по сторонам,— тебя кто послал?
— Антон.
— Антон..., — упокоился Жора, рассматривая Алису с ног до головы, — Я дам, а ты... дашь?
— Что? — не поняла она.
— Что-что... Поработай,— и постучал себе в районе ширинки.
— Козел!
— Слышь, ты, соска, ты сейчас у всех отстрочишь!
Невдалеке стояла небольшая металлическая урна. Алиса схватила и швырнула её в лобовое стекло машины.
— Ах ты, сука, убью! — Жора грузно и неповоротливо попытался вылезть из машины, — Эй! — он замахал руками, пытаясь привлечь внимание более молодых и быстроногих коллег, — Поймайте эту сучку!
Алиса сорвалась со всех ног, слыша за спиной крики и матерные проклятия. За ней погнались. Алиса не на шутку испугалась, но ноги несли её, не смотря на огромные башмаки. Она заскочила в подворотню. Первый подъезд. На втором этаже горит свет. Она взмахнула на второй этаж и стала отчаянно бить в дверь.
— Откройте! Откройте! Насилуют!
Дверь открылась не сразу. Алиса вбежала и захлопнула за собой. Прислушалась, перевела дух.
— Что произошло, девочка? Может милицию вызвать? — На неё, поверх очков, смотрела благообразная пожилая женщина.
— Нет, не надо никакой милиции. Вы извините, сейчас эти ублюдки уйдут и... я..., — окончательно приводя в норму дыхание, ответила Алиса.
— Проходи тогда, чего в прихожей-то стоять.
— Да я недолго, а потом уйду.
Женщина посмотрела на Алису.
— Куда же ты пойдешь, детка? Ночь на дворе. Проходи, чаю попьем. Я сама не сплю, бессонница. Сижу, читаю. Ну, проходи, — голос был такой ласковый и спокойный, что Алиса, вспомнила бабушку Тоню, у которой провела почти всё своё детство, пока мать челночничала и устраивала свою личную жизнь. Алиса сильно переживала, когда бабушка умерла, и хранила тот кусочек теплого воспоминания о ней, никому не показывая, и всячески оберегая.
Алиса прошла в комнату. Мягкий теплый свет от настольной лампы наполнял комнату какой-то сказочностью. Темные шкафы до потолка, заполненные книгами, торцы которых поблескивали мутным золотом, напомнили Алисе библиотеку из «Гарри Поттера». Она моментально забыла о своих недавних опасных приключениях и почувствовала себя маленькой девочкой, будто перенеслась в свое детство к бабушке Тоне.
Она держала чашку обеими руками, грея озябшие пальцы, отхлебывала понемногу горячий душистый чай.
— Что же ты, такая маленькая, так поздно гуляешь?
— Почему маленькая? Я уже студентка, — встрепенулась Алиса.
— А где ты учишься?
— В универе... «Технологии и Дизайна», — не без гордости заметила Алиса.
— Из Ленинграда? — произнесла женщина, будто не было двадцати с лишним лет переименованного города.
— Нет. Из Онеги.
— Ммм... Красивые места. Бери печенье, конфеты...
— Спасибо. А как Вас зовут? Меня Алиса.
— А меня, Виктория Николаевна. Я всю жизнь в этом городе. Только во время блокады нас вывезли. Мама, слава богу, осталась жива. А отец... в первый же месяц, погиб на фронте.
— А Вы сами живете? А Ваши дети?
— Теперь сама. Муж умер, а детей бог не дал, — Виктория Николаевна запнулась, пригубила чай, будто запивая, ком подошедший к горлу, — всю жизнь занималась наукой...
— Так Вы преподавали? А сейчас, что?
— Преподавала..., сейчас на пенсии...
— А чо так, Вы же не старая? — Алиса немного освоилась.
— Ой детка... Нестарая... Старше меня, разве, что город.... Нет, работала и на пенсии, но не вписалась я в новый ритм, а потом муж умер... я не смогла...
— А Вы мне мою бабушку напомнили, она так же говорила... как-то спокойно, уютно. Сядет и рассказывает про свою жизнь. А я слушаю, слушаю и усну...— Алиса смахнула рукой выступившую слезу.
— Тяжело тебе. Чужой город. Люди озлобленны, а ты такая маленькая... Я вот когда приехала после блокады, город не узнала, пустой, чужой, — Виктория Николаевна рассказывала о своем детстве, городе, не торопливым, спокойным голосом, когда взглянула на Алису, та спала, положив голову на руку, по-детски, с полуоткрытым ртом...