Длинный и небо. 28. Часть 2. Сын полка

И стало все как во сне, но не веселом — печальном. Даже нет — будто в трудном и гадком, да-да, точно — в гадком, потому что впервые грязную шкуру, мерзкую робу пришлось на себя нацепить! Она была твердой, не гнулось, горько воняла и терла везде. Показалось на выходе из раздевалки с кабинками и вешалкой, где на крючках в изобилии висела эта одежда, что он и не человек уже вовсе, а голый птенец, идет в скорлупе на себе раскрошившейся.

А дальше и больше. Отец собрал инструмент, что валялся по цеху у других тягачей, нашел двухметровый отрезок трубы, объявил: делай так: я здесь, ты — с другой стороны, сначала полуосями займемся. Их надо выкрутить, иначе картер не снимем.

— Видишь вот гайки — указал на круг гаек на ступице, землей примазанных с рейса.

— А как их снимать? Они же в земле.

— Так землю счищай. Вот и щетка железная. — отец показал на другие машины, где также на ступицах гайки виднелись, — ты туда посмотри. Я хоть мою машину, а ты те гайки видишь? В глине все.

«А ключ и с чистой сваливается» — лепетал про себя растерявшийся Длинный, головку на гайки насаживая. «Ну вот — тем временем, с другой стороны отец шуршал щеткой с щетиной стальной, — счищаешь, потом и насаживаешь». Кинул сыну второй раз. Длинный снова прошел круг шестигранников — ох их сколько! И как их откручивать, все же тугие.. Раз... р-р-раз! Не даются! Женька встал, изо всех сил на ручку надавливая, но как сосиска висел на ключе! Как когда-то на перекладине.

— А труба для чего? На хвостовик надеваешь....- покачал головою, — смотри.

Взял трубу, на торчащую ручку ее насадил, не сгибаясь, легко рукой двигая, гайку враз провернул, ухмыльнулся довольно. 

— Все должно быть легко. Давай, дальше сам.

Женька взялся, а он последил, как выходит. Не утерпел, кряхтя, снова нагнулся к нему. 

— Да ты на трубу-то дави. Не держи ее, нет. Она же не свалится, если вперед чуть подать. А там она ключом ограничена... Еще нажми. Плеча не хватает. Вытягивай... еще... Вот. Нажимай теперь, контролируй хвостовик, чтобы не свалилась теперь. Вот... молодец. И дальше по кругу... Пролетарии хреновы, — бормотал папа беззлобно, — и не нужно никакой «Солидарности».

Гайки скрутили с полуосей, кувалдой ударили выскочили их фланцы. Женя потянул ан себя полуось, что чем-то штанку напоминала, сначала одну почти вынул, отец крикнул «не всю!» — полметра и хватит. Нужно, чтобы из редуктора вышли, чтобы механизм отпустить. Потом уселись на раму, отец показал, как гайки длинным ключом вокруг редуктора скручивать. С этим уже было понятно. Отец спрыгнул на землю, куда-то ушел, оставив сына наполнять сухое ведро крепежом. Грых. Грых. — скрутил, и головкой о край коробки-жестянки, выбивая прочь шестигранники. Вскоре отец вернулся на электрической каре-погрузчике, с вертикальной направляющей рамой и елозящими по ней стальными рогами. Подъехал вплотную, просунули трос в монтажное ухо, через рог на одну петлю перекинули, отец рычагами подвигал — рога по раме поехали вверх, трос натянулся — хлоп! И полусфера болтается в воздухе, над круглой ванной с черными остатками масла. С шестеренок, торчащих внизу полусферы, обильно капает вязкая жижа почерневшего масла. Кара развернулась, и, оставляя вереницу масляных пятен, болтая чушкой на тросе, покатила на выезд, и дальше, по светлому дню и асфальту, к приземистым мастерским.

Женька сел, как кузнечик, не зная, что делать, снял рукавицы, завертел головой. Удивился, как моментально все изменилось. Только что они ходили по цеху чуть не начальниками, а теперь обычные слесаря. 

И вообще. Отец до этого дня... был... как открыватель новых пространств! Был... король жизни! А тут вдруг из принца стал нищим. Причем, так легко! И оказалось, он и «в нищих» неплох. Их дело знает... Да, невидимый полог, избранность, которой так упивался Евгений, на отце теперь немного померкла, зато ярче увиделась сила, готовая вступить в любой бой с предательской каверзой жизни. Реальности, где из романтики, в которой прежде Женька обильно купался, в общем, почти нет ничего. Только та, что сам сделаешь — и ее-то Женьке вместо жизни и подгонял-то отец! Подсознательно он готовился от отца эстафету счастья принять, в папино облако фарта-азарта, когда он научит, нырнуть. Так он чувствовал жизнь. Для того и каждое слово ловил, и копировал батю во всем. В походке, повадках, в прическе... А оказалось, нет эстафеты и облака нет. Зато есть реальность, вздорная, пьяная, злая и на других зло срывающая, на обязанности наплевавшая, и на добрую просьбу. Жизнь, в которую не нырять с кондача, а в которой себя сперва нужно поставить! И быть начеку. Вот она, жизнь настоящая: грязь, копоть, грохот, лежащие на кучах песка слесаря, от которых разит перегаром. И глумливый вопрос, в ответ на спокойную просьбу: «...нальешь?»

Отвлекли его мысли, не видел, как морлоками во мраке возникли косматые люди в замасленных робах, с черными от трансмиссионки руками, подошли к заднему мосту, над которыми размечтался пацан и не спеша, начали накидывать из ведер в ванну с чернеющей отработкой синюю ветошь с опилками. Потом как один воззрились на Женьку. Тот невольно подвинулся. Слесаря степенно залезли на раму, расположились, и начали медленно вычерпывать напитавшуюся ветошь в черные, дырявые ведра, что поставили тут же, под раму. Наполнили одно, свежей ветоши накидали, наполнили другое... Кивнули Женьке — неси на помойку. Тот медленно начал слезать...

Тут на каре, с болтающимся свежим редуктором, с блестящими маховичками и шестернями, торчащими из полусферы, к КАМАЗу подъехал отец. «Эй, куда мальца посылаете? Вы свободны, ребята. Мы сами уж справимся» и — потом к Длинному, — ты видел, что они делали? Вот, продолжай. Картер должен сверкать, как яйца кота. Где опилки ты знаешь, баки с ветошью там же"

Следом в портале появился довольный Чепыгин, что быстро шел и головой вперед припадал, и широко шагающий «рыжий» — он оказался такой же жердью, как Женька, только постарше, и был наголову выше начальника. «Так наряд давай?» — нагло улыбался, словно ничего и не было прежде, ни пряток, ни отказа отцу. «Поздно» «Чего?» «Загорать меньше нужно» — неприязненно бросал Александр, не глядя. «А чего, было время обеда!» — глумливо и нагло кривился рабочий, «Конечно, обеда. У вас он с утра и начался. Как Куркова отправил — никого на участке. Вдруг работать заставит? Все, будь здоров» «А наряд на кого? — осклабился Рыжий, — Куркову отдашь?» «ну не тебе же? — рукою голой и толстой, как рулька, указал на Евгения, — Хоть ему вон, отдам.» «А он же у нас не работает?» «А мы срочным договором оформим. Свободен!».

Рыжий послонялся возле КАМАЗа, недовольно посматривая на Женьк, быстро освобождающим картер от грязи, снова вставил в зубы цигарку, закурил и пошел, напевая: «друг, оставь закурить... А в ответ — тишина».

Подошел отец, забрал ведра, весело побежал на помойку. Вернулся, забрал новое ведро.

— Так, прокладки поставил? Где-где, вон я принес. Как же без них? Сразу все вытечет. Бери кольцо... на шпильки насаживай... не порви.. . Ванна готова? Давай трансмиссионку теперь, наливай во по сюда, — отец пальцем показывает риску на сверкающем дне. Потом объяснил, как рукой редуктор на место направить, потом аккуратно на каре вплотную подъехал, Женька встал, накренил на тросе редуктор, тяжелый, как колокол! Прицелились... рога поехали вниз — бац, и поясок-флянец на полусфере замер на шпильках моста. Двадцать шпилек — в двадцать отверстий! И все враз совпало! Ну, кайф! Тут же гайки набрасываются, по кругу закручиваются, прыжок на песок — и полуоси обратно кувалдой вбиваются, и на них — гайки по кругу, трубой все подтягивается — туго? Отлично.

Так и доработали — споро, не теряя минут.

 

— Ну и вот. Саня-а! — прокричал к зеленой, стеклянной скворечне Фигурка в белой рубахе отрывает от бумаг озабоченное лицо, — все, шабаш!

Отмашка рукой.

Перед раздевалкой, оттирая в коробе с чистым песком руки от грязи, отец говорил между делом Евгению.

— Главное, дело найти по душе. Но знать только его тоже нельзя. — весело улыбнулся, — Иначе от оболтусов будешь зависеть! Поняу?

Переоделись, а дальше все было по плану, кроме столовой, что уже закрытой была. Отец сходил в бухгалтерию, потом они с воплями прокатились по кругу внутри автобазы и, словно как Чкалов под ленинградским мостом, пролетели под эстакадой ворот и с форсажем ринулись в город, к бабке и деду в близко лежащий Квартал. Обедать — как в старые времена! Когда старая женщина, что зовет «мамой», никогда не Никитичной, щедро нагрузит тарелку, а Иваныч, не посмел называть Виктор тестя отцом, спросит последние новости... Посмеются, поспорят по-доброму, про хоккей, про футбол...

И вновь — та же кухня. Желтизна старых яблонь смотрит в окно! С горкой лапша в синей тарелке, а Женька уж хвастается, как они здорово уделали наглых рабочих! «Поправка, — не рабочих, а люмпенов, сын. “Люмпенов?” “Да, потом объясню”.

Кончен обед, хозяйке поклон за хлеб и за соль. Женя — за руль и едут на выезд. Перед путями у “Кулинарии”, прильнувшей к блочной девятке, КАМАЗ останавливаются. Хотят поменяться местами, но не успевает Женя спуститься с подножки, как слышит крик ужасный:

— Ну, стой! Стой, говорю!

Попались! Руки слабеют, сходит едва с подножки водительской на ватных ногах, обернуться не можется. Боковым зрением видит, что отец на ступеньке своей тоже замер, быстро вытащил солнцезащитную пару, на нос нацепил. Для конспирации?!

— На месте, сказал! Стой.

Попались! Попались! Обернулся — на дороге — лишь мамы с цветными колясками, после их выезда с тротуаров спустились. 

— Витька, здарова!

И тут слышит свист и вопль заикастый, до боли знакомый.

— Витька! Витек!

И с переулка, от помойных развалин, бежит и орет худющий мужик, в майке и трениках, в тапках на босые ноги, а в руке цинковое трясется ведро, слава богу, пустое. Патлы торчат, что у тех слесарей, во все пять щербатин рот улыбается. Мужчино освенцимское на постаревшего Буратино с похоже, он и с привычками, как у того, деревянными, и с такой же походкою, старческой, и с мыслями невыносимо занозистыми: где, у кого стрельнуть трешку на вечер. » «И где узять? А уор же — у Уити! Я ж как КАМАЗ увидал, от помойки бе... бе... бежал и к.. к.. кричал» «А пять рублей с того года отдал?» «А тебя ж нет же тута больше... Никитишна мне говорила» «Ей бы отдал» «Как же ей? — Котлета обиженно перестает улыбаться, — я брал у тебя» «Ладно, сын тут часто, ему потом отдашь восемь рублей» «Иваныч, ты меня знаешь» И птичьей лапой схвативши трояк, припадая на левую ногу, Котлета вниз ковыляет с ведром на дорогу и рельсы, по которым неподалеку крадется трамвай, в новый квартал пятиэтажных домов, в обитель с живою водой, в пещеру ликероводочную, в заветный магаз. На середине дороги встает, смотрит задумчиво на пустое ведро. Желтый вагон трамвая все ближе, вот уж он звякает! И... мужик продолжает свой бег с помойным ведром. Отец улыбается — ну? Испужался? По коням!

Женя тягач вел как профи. Тугое колес легло в руки славно, словно юнец с ним родился. Послушно выполняя волю водителя. А отец, опустив очки на глаза, откинувшись на дверное стекло, уже не глядя на сына, расслабленно рассуждал для завороженного парня, напомнившего ему о загадочном слове, как его... люпины...

— Люмпены. Это, знаешь ли, то еще войско. Из деревни они. Без присмотра остались и понесло во все тяжкие. Город ведь вырос в два раза со временно довоенных. Было сто пятьдесят, теперь триста тысяч. А откуда эти сто пятьдесят? Да все из колхозов. А кого председатель из колхоза отпустит? Понятно кого. Всех, кто рукастый, непьющий — удержит. А кто пьет как сапожник, кто ленится, работать не хочет — сюда. Вот и пожалуйста. У нас все хорошо. Кварталы новые ставятся, заводы один за другим вырастают. Основные фонды лет на триста вперед. А вот люди, конечно... Их подготовить бы. Как?

И снова смотрели на ленту асфальта, и снова Женька с тоской посматривал на спидометр, где вот-вот набегут роковые 36 километров и нужно будет пересаживаться перед съездом на трассу... не замечал синевы, пластающейся океаном по правому борту, в стекле, за плечом отца Виктора... не слышал, что он говорил. ...

— Считается, труд эволюцию кончит. А как их к труду подвести?! Чертополохом растут и вырастают в пролетариев-люмпен. Не понимают добра. Власть еще смеют ругать. Я как слышу, говорю — не при Вите Найденове. Они такие — чего она тебе сделала? Да по мелочи, говорю, помереть не дала, семью заменила, образовала, профессиям научила. Мир показала. Жилье предоставила. «Это тебе повезло!» — говорят. Да какой «повезло»? Сам книжку возьми лишний раз, не в бутылку смотри. Ведь дороги любые открыты. Учиться — хоть очный, не можешь — на на заочный, специальности — вон, сколько хочешь, любая, на выбор. Жилье? Работать устройся и на квартиру записывайся, только сначала женись. Не хочешь корни пускать, на стройку вербуйся, на севера там, на БАМ, на Нурек, что там щас строят? Заработал на жизнь, в кооператив жилищный вступай... Женя, не забудь — там дорога разбита... тише сделай... вот так... Даже у Сашки, в грязи этой, по двести ре ежемесячно можешь иметь. «И пять лет ждать “москвича” — говорят. — вот, типа там, за границей, там сразу!» Да ты бы сдох заграницей, тебя бы хозяин за пьянство сразу вытолкал в шею" Объясняешь — не верят. А, может и верят.. Просто ничего им не нужно, ни семья, ни учеба. Все их устраивает. Пока нет на выпивку, что-то да сделают.... До обеда полазят по базе, гайки покрутят для вида, а потом за бутылкой бегут, если деньги имеются. Глазки залил — и вот оно счастье. Добра к ним советская власть... постой, давай у родника остановимся. Баклажку ты взял? Хорошо.

На горке, откуда открывался вид на холмы и леса, на шумящую за ними минскую трассу, что уже зажигала бисер огней, видный линией, останавливались. Виктор брал здоровую флягу на двадцать пять литров, с широкой, большой горловиной, покидали КАМАЗ, по тропинке спускались к подножию. Там, как всюду по области, славящейся своей ключевою водой, из земли бил родник. Торчала труба, по ней вытекала водица слабою струйкой, и в три метра купель в глину, падала. Подставил канистру, продолжил.

... Помнишь, в Батуми летели из Внуково? Когда на Красную площадь решили сходить, и в Мавзолей? Я еще гвоздики купил, забыл, что цветы нельзя. — Виктор сам себе кивнул, — Потом так с цветам в ГУМ и пошли. А после ВДНХ потащились, и там Ильичу их пристроили. Вот чего мы несли их дотуда? Мало кому у стены поклониться? Но ты ж понял, что дело не в этом, не чтобы «пристроить». В благодарности дело.

Виктор улыбнулся по детски, видимо, и своей каменной пятерней — Длинный всегда завидовал силе отцовой — почесал свой покатый, в залысинах лоб. Задержал «краба» потом на затылке, глянул на сына из-под локтя, — помнишь, не?

— Помню! В ГУМе мороженное было тогда обалденно. 

— Лучшее в мире.

— А потом мы ехали до Кобулети, и там от водителя тошнило половину автобуса. Тогда ты его вычитал, и мы нормально поехали!

— Да! Руль нельзя передавать, особенно на горной дороге. Но этот «ас» он, конечно, лихач. Даже мне было страшно. Оказался земляк!

— А еще, — вдохновлялся Женька, словно только теперь до него дошло, какую нехорошую вещь сделал утром, — как мы поселились у тетеньки шеф-повара совета министров республики. А в доме нет света. . Одна розетка работает. И тогда ты сделал проводку. И все стали говорить: «вот что значит — русский инженер приехал и сделал!» и нас закормили вкуснятиной! Цациви, Хачапури, хозяйка стала нам лично готовила. 

— Ну да. Три недели у них провели. Благодарные люди. Знают и ценят добро. Так я это к чему все говорил?

— Ты про благодарность.

— Да. Благодарность. Нужно быть благодарным. С этого все начинается. Мы ведь изначально вроде и люди... а все же не совсем еше люди. Понимаешь, а если ты благодарен, то ты как бы уже и видишь добро, что до тебя было. И значит, можешь к нему добавить свое... И так далее. Я свое, ты свое — к благодарности за то, что предки нам предоставили. Понимаешь, за это все люди же реально на каторгу шли. Ладно, хорошо, пусть это история. Но сколько таких как я перемерло в первую мировую войну? А если бы не Дзержинский, если бы не Советская власть? Или вот я. Все получил. Хорошо, допустим, добрые люди у нас были всегда. Но дальше-то что? Кем бы я стал — приказчиком в лавке? В солдаты пошел? Ведь кто-то по жизни должен вести, вести и подсказывать, как поступать. Или дороги-пути предлагать. И вот они — есть. В нашей стране. А если не быть благодарным, как эти — все, точка. 

Затащили вдвоем бак наверх, загрузили в кабину. Виктор уселся водителем. Ехали. Кольцевая не подводила — ни впереди, ни позади ни одного автомобиля, впрочем, кончалась она, Минка все ближе.... Мелькали дачи, ложбины, с макушек холмов открывалась обширная даль, были видны темные легионы лесов, желтые пятна полей и синее-синее, внимательное, и такое близкое небо, словно приникшее к ним...

— Молодые еще ребята, а как себя ставят? На каком основании? Нет, кончено с ними. Это уже не перебить. Они же не рабочий класс, а люмпен-пролетариат, паразитарная прослойка, бесполезная для рабочего дела, да и вообще бесполезная. Понимаешь, они родились на всем готовом и думают, что так и положено. А ведь нет, не положено, это только у нас с соской бегают до восемнадцати лет. А за проклятым бугром в институт поступил — радость вселенская, есть где работать — совсем хорошо! Но выбора нету. Да, где страна побогаче, типа, в Америке, ладно, с этим полегче, но все равно же все деньги решают. Есть деньги в семье — есть перспектива, а нет... Что ж, ву а ля. А у нас не нужно бояться. Ты можешь без денег выбрать свой путь. И всегда будет крыша, работа. И даже может быть, по душе. Понимаешь? — Виктор притормозил, пропустил несколько автомобилей, нажал на акселератор, с шумом выехал на Минскую трассу, — За ключ золотой нужно быть благодарным, а не Буратиной безмозглым. Это нужно понять: счастье — необязательно. А они в бутылку смотрят как в знак протеста — не нужно мол, вашего счастья, у нас особенный путь! Ага... в ЛТП, а в тридцать лет стариком и на кладбище.