Каштановый человек (часть 2/2)

***

Про сороковой день Димка что-то слышал от матери, про шутника Бужоафа – от Сергея Алексеевича. До всего остального додумался сам, а помешать Бужоафу собирался "как-нибудь". На вопрос, почему он теперь верит в духов и африканских божков, Димка пробурчал, что "не верит, но подозревает".

"Ну и каша у тебя в голове", – хотела сказать я, но не сказала. Мне не хотелось, чтобы он отправился на кладбище один, а именно это он и собирался сделать.

 

Попасть на кладбище ночью мы не могли; Димка, может, и сумел бы, но я в то время еще недостаточно наловчилась ускользать из-под родительской опеки. Мы пролезли в дыру в заборе вскоре после закрытия, в сумерках: темнело уже рано.

В парке в такой час шелест листьев на ветру рождал тревогу – а на кладбище оказалось очень спокойно. Тихо, безлюдно... Мы шли по аллее между могил, словно два призрака, и я еще, помню, подумала, что это не такая уж плохая была идея – прийти на кладбище после закрытия. Но едва мы нашли нужный ряд и приблизились к могиле Вовчика, все изменилось. У могилы кто-то стоял.

 

Издали различим был лишь человеческий силуэт; что-то неправильное чувствовалось в нем. Мы пошли дальше, таясь между надгробий и успокаивая себя мыслью, что это кладбищенский служитель ворует цветы или кто-то из родственников решил задержаться в сороковины на могиле. Но среди родственников Сергея Алексеевича и тети Жени невозможно было представить кого-то столь эксцентричного, кто мог бы прийти на кладбище в цирковом наряде...

Голову того, кто стоял за оградой, венчал высокий черный цилиндр, горло скрывал стоячий воротник старомодного сюртука. Незнакомец был невысок и смуглолиц. Стало понятно, почему мы до этой минуты шли без затруднений: кладбищенские сторожевые дворняги полукругом лежали у могилы и смотрели на незнакомца.

Мои руки в карманах разом взмокли. Незнакомец? Нет, чудовище!

– Ты! Проваливай, чучело африканское! – заорал Димка.

С ограды вспорхнула ворона и с карканьем пронеслась мимо нас; я щекой почувствовала ветер от ее смоляно-черных крыльев. Чудовище повернулось к нам, не открывая глаз. Вместе с ним повернули головы собаки.

– Сгинь, нечистый! – Димка метнул единственное свое оружие – полулитровую бутыль со святой водой, но уже ясно было, что сработать это не может: крест на могиле Бужоафу ничуть не мешал.

Бутылка разбилась об ограду, не причинив чудовищу вреда. Псы подобрались, но не двинулись с места.

Мне очень кстати вспомнилось, что мы не только подбили Вовчика сфотографироваться, но и вовсю участвовали в шутке. Чудовище тогда не тронуло нас, но теперь мы сами предстали перед ним. Безо всякой защиты.

Димка – тот, должно быть, понимал, что вылазка может оказаться опасной, потому и хотел отправиться один. А до меня все доходило с опозданием.

Теперь страх принуждал действовать: как угодно, лишь бы делать хоть что-нибудь.

– Убирайся! – Я швырнула в чудовище каштан: в карманах завалялось несколько. – Убирайся!!!

Первый каштан пролетел мимо; второй с глухим стуком отскочил от цилиндра. Третий и четвертый чудовище поймало на лету. Я застыла в ужасе, сжимая последний каштан в кулаке.

 

Руки чудовища извивались в воздухе, как резиновые шланги: оно улыбалось и жонглировало моими бесполезными снарядами.

– Бежим! – крикнул Димка.

Меня не требовалось приглашать дважды. Мы бежали со всех ног, не оглядываясь, и не останавливались, пока не отбежали от кладбища на три квартала. Даже в автобусе напряженно наблюдали за дорогой, ожидая, когда покажется чудовище или его свора... Но никто нас не преследовал. Ярко горели фонари, прохожие брели по тротуару, обходя лужи. На город опускалась обычная, тихая осенняя ночь.

 

***

Мы никому не рассказывали, что случилось тогда на кладбище. В этом не было смысла, к тому же, что именно мы могли рассказать?

Как я поняла уже на следующий день, успокоившись – мы больше додумали, чем увидели. Посчитали, что цилиндр укрывает рога – но мы ведь не видели рогов; ничего фантастического, в сущности, не видели. Утешительно было думать о возможной ошибке, о том, что какой-то чокнутый циркач забрел в тот вечер на кладбище, а еще спокойней было не думать об этом вовсе. Не думать и не вспоминать – ни о чудовище, ни о Вовчике, попавшем к нему в лапы. "Не вспоминай – и о тебе не вспомнят", как пелось в старой песне; забывая обо всем, мы надеялись, что чудовище забудет о нас: забвение было единственной нашей защитой.

 

Забыть, выкинуть из памяти вон, как из дома – засохший каштан! Под этим знаменем я прожила следующие тринадцать лет, закончила школу, поступила в институт, вылетела из института, восстановилась... Дима уехал учиться в Питер; мы иногда перезванивались, но не поминали прошлое.

Весной, когда хоронили деда, я заметила на кладбище два молодых каштана: на многих могилах росли деревья, но эти выделялись густой зеленой кроной и видны были издали. Тогда мне было не до них, но позже я задумалась, откуда они могли там взяться, и в следующий свой приезд к деду подошла взглянуть поближе, почти уверенная в том, что обнаружу. Действительно, каштаны росли на могиле Вовчика: наверняка взошли из тех, что я разбросала там когда-то...

Через год каштаны впервые зацвели. Это не насторожило меня: я здорово поднаторела в искусстве забывать. Но еще через полгода моему правдами и неправдами выпестованному спокойствию пришел конец.

 

Стоял теплый, солнечный сентябрь. Родители уехали на дачу; я была одна в квартире и уже собиралась ложиться спать, когда задребезжал дверной звонок. Меня будто окатило ледяной водой: хотя звонить мог кто угодно и по какому угодно поводу – могли вернуться родители, любого из друзей могла принести нелегкая – от этого звонка пахло бедой...

Я осторожно прокралась к двери и выглянула в глазок: на площадке стоял каштановый человек, и в его уродливом лице угадывались черты моего давно умершего школьного друга.

 

***

– Вовчик? – вырвалось у меня. Существо за дверью не ответило. По лицу расходились желто-коричневые переливы, огромные плоские пальцы укрывали что-то, что он прижимал к груди. Кроме черт лица, лишь одно внешнее различие было между тем, кто стоял теперь за дверью и чудищем, что тревожило в детстве мои сны: едва прикрытую воротником шею ночного посетителя украшало толстое веревочное кольцо. Такое же было у Бужоафа на блюде.

 

Я непослушными руками накинула на дверь цепочку и попятилась из прихожей. Что-то стукнулось о кафель площадки. Звук на время привел меня в чувство: проход в прихожую я задвинула креслом и бросилась к телефону. Но ни один из Димкиных номеров не отвечал.

"Он уже побывал у него, – я швырнула трубку на рычаг, – и сейчас войдет сюда!"

Дверь родители годом раньше поставили железную, но в ту минуту квартира казалась мне таким же игрушечным убежищем, каким был замок из детских снов. Тысячи мыслей роились в моей голове; одни вызвали ужас, другие – стыд, от третьих меня переполняло отчаяние... Я вспомнила все, о чем старалась забыть: все свое детское вранье и гонор, то, как мы выдумали шутку с оленьими рогами, как бежали с кладбища, позабыв, зачем пришли туда. Мы хотели помочь Вовчику, но не смогли, предпочли забыть о нем – и вот он превратился в чудовище... Каштановый человек, каштанчек из моего детства, отвечал злом тем, кто причинял зло ему. Какова же была его справедливость для тех, кто бездействовал?

Мы построили игрушечную безопасную жизнь, в которой его не существовало. И тот, кто стоял за дверью – кем бы он ни был – теперь набрал достаточно силы, чтобы разломать игрушку. Ему достаточно было только захотеть.

– Мы заслужили...– Я опустилась на пол у телефонной тумбы: ноги не держали. Стало страшно и горько, обидно за себя, за Димку, за Вовчика, за то, что все так вышло. Конец теперь казался мне давно предрешенным, и панический страх первых минут уступил место смирению. Я сдалась. Мне не хватало мужества вновь подойти к двери самой; я сидела на полу и ждала, пока Вовчик войдет или позвонит снова, постучит, велит его впустить... Но было тихо. Только тикали настенные часы.

 

Должно быть, я впала в какой-то ступор и потеряла счет времени, поскольку за окном уже рассвело, когда прозвенел звонок. Я разобрала баррикады и, не заглядывая в глазок, распахнула дверь, готовая встретиться с Вовчиком лицом к лицу и впустить его в дом. Но на пороге стоял сосед.

– Еще раз мусор под дверь выставите, председателю кооператива пожалуюсь! – проорал он, развернулся и ушел.

Я, ничего не понимая, уставилась ему вслед. На то, чтобы справа от двери заметить желтую сумку на завязке-шнурке, мне потребовалась минута.

Сумка оказалась мне хорошо знакома: в ней я в начальной школе таскала сменку...

Я внесла выцветшую, изорванную и грязную сумку в квартиру, развязала шнурок: теперь внутри лежали каштаны – крупные, светло-коричневые, блестящие.

Получасом позже позвонил Димка, живой и здоровый: оказалось, он в ночь провожал кого-то на вокзал.

– Он что-нибудь сделал тебе? – К моему удивлению, Димка не стал выпытывать, сколько я пила накануне, а сразу поверил мне.

– Нет, вроде бы, нет, только каштаны оставил... Ты сам не видел его?

– Обошлось пока, – ответил Димка с какой-то нездоровой серьезностью в голосе. – Ты уверена, что это наш Вовочик?

– Откуда мне быть уверенной? Но, думаю – он, Дим. Он сам теперь – та тварь.

– Которая из тварей? – все так же серьезно уточнил Димка.

На первый взгляд, тут было, над чем поломать голову, но что-то внутри меня не сомневалось в ответе.

– Это все одна и та же Тварь, – сказала я. – Не существует Зевса, Кецалькоатля, Анубиса и Деда Мороза, так с чего бы Бужоафу быть исключением? У этой твари тысячи лиц, но одна суть.

– Бритва Оккама? – хмыкнул Дима.

– На батарейках "Дюраселл"...

Каштаны завезли в наши широты с юга, и они прижились здесь: давно никто уже не удивляется их большим листьям и колючим плодам. Теперь же неведомое чудовище – чьего настоящего имени, быть может, никто не знал – пустило у нас корни. Оно выбрало африканского божка из рассказов Сергее Алексеевича, оно воплотилось в каштанового человека из глупой страшилки. Сколько континентов и стран сменило это существо, сколько еще имело обличий? Откуда оно явились – из Преисподней, из Космоса, из тьмы детских сновидений?

Каштанчек, прежде существовавший лишь понарошку, обрел настоящую плоть и кровь. Каштановый человек стал каштановым богом.

Почему именно он? Возможно, чужеродное тянулось к чужеродному – или же каштаны, упавшие в сырую кладбищенскую землю, не оставили ему выбора...

Все это я, запинаясь и глотая слова, поспешила высказать Димке.

– Ну, не знаю... С теорией сложно спорить, не прибегая к практике, а мне что-то не хочется. – Димка вздохнул. – Ну, мне пора на семинар. Осторожней там, еще позвоню.

 

***

Мы часто созванивались, но встретиться смогли только в следующем году, летом, когда Димка приехал домой после защиты диплома. Вовчик больше не появлялся, но принесенные им каштаны за все это время ни на толику не поблекли. Выглядели так, словно их вчера вытащили из кожуры.

Я много думала над тем, что бы это могло значить.

Возможно – как ни странно это звучит – они были подарком, данью старой дружбе? И в то же время – напоминанием, что память о нашей ошибке, о самонадеянной глупости и трусливом бегстве не потускнеет никогда, и однажды он явится за нами...

Но что, если от чудовища можно спастись, просто уехав из города?

Я поделилась своими соображениями с Димкой. Мы сидели на скамейке в парке. Рядом ребятня гоняла мяч.

– Прости: я был с тобой не совсем честен тогда, по-телефону. – Димка странно взглянул на меня. – Тут такое дело... Не хотел тебя пугать, но...

Уезжать не имело смысла: да, Димка в Питере не видел каштанового человека – но, вернувшись домой, тоже нашел под дверью подарок. Детскую туфлю, набитую каштановой кожурой.

Димка старался держаться уверено, но я чувствовала снедающий его страх. По детской привычке я взяла его за руку – и вздрогнула. Подушечки его пальцев были исколоты, как у неопытного диабетика. На коже темнели проколы от каштановых шипов: уже заросшие и свежие, с багровыми ободками воспаления...

– Зачем?! – спросила я.

Это напугало меня едва ли не больше всего остального.

Димка покачал головой:

– Я не знаю. Оно... Это как-то само собой... Стало привычкой.

Мы разъехались по домам.

 

***

Работа, рутина и мелкие домашние дела отвлекали меня от мрачных мыслей, и хотя я вздрагивала от ночных звонков и старалась не оставаться в квартире одна, жизнь моя текла размерено.

Димка окончательно перебрался в Питер. Мы продолжали иногда общаться, и как я слышала от него самого и от общих приятелей, ему приходилось хуже, чем мне. Из аспирантуры его через два года отчислили. Он то ходил по храмам и всяким ведунам по объявлению, то запирался дома и оклеивал окна черными мусорными мешками. Ложился в "дурку". Вышел из нее – но снова загремел обратно, теперь уже надолго... Поговаривали, лечащий врач даже заикнулся матери о переводе в интернат.

Я к тому времени давно поняла, что психологи и психиатры не плохи сами по себе – просто не всемогущи, потому нередко ошибаются, – но детская неприязнь все еще жила во мне, и новость повергла меня в шок.

Стояла поздняя осень, а с лета у меня оставалась еще неделя отпуска. Я написала заявление в кадрах, взяла на вокзале билет и тем же вечером села в ночной поезд до Питера.

В сумерках я смотрела в окно, но видела поверх угрюмого пейзажа промозоны свое отражение, искаженное неровностями стекла: размытое, переливающееся, как лицо каштанчека из прошлого. В мыслях я называла чудовище просто Тварью. Почему она забирала жизни и лица людей, почему выбрала Вовчика? Осталось ли от Вовчика что-то, кроме наших воспоминаний? Почему тогда, на кладбище, чудовище не тронуло нас?

Иногда казалось, что отгадка совсем близко: только руку протяни. Но путь словно преграждало мутное стекло.

Я помнила, как когда-то в детстве с успехом отделалась от морока каштанового человека, придумав правила игры с извинениями и обещаниями хорошего поведения. Но больше я не готова была лебезить, изображая паиньку. Перед Вовчиком я чувствовала себя виноватой и, наконец, примирилась с этой виной. Но не с Тварью, которая убила одного моего друга и взяла его лицо, и почти дотянулась до второго...

За окном выныривали из темноты полустанки. Раз за разом я ходила к титану, наполняя кружку кипятком, пила безвкусный, из давно вываренного пакетика, чай, и только после того, как проехали Бологое кое-как задремала, забравшись на верхнюю полку.

Мне приснилось детство.

"Не бойся!" – ухмыляющийся Вовчик протягивал мне кулек блестящих каштанов, пока Димка подкладывал зеленые шкурки на стул учительнице. – "Победим мы твоего каштанчека!"

Я проснулась и подскочила на полке от резкого хлопка: словно рядом лопнуло окно.

Но попутчики все так же мирно храпели в вагонной духоте, а поезд подъезжал к Малой Вишере.

 

***

Мать устроила Димку в хорошую – для "психушки" – больницу, со строгим персоналом в чистых халатах и большим парком для прогулок. Вдоль дорожек росли тополя и липы. Каштанов не было. Но Димка говорил, что все равно каждую ночь, если он не спит, сваленный с ног горстью таблеток, видит в окно каштанового человека. Как тот сидит на лавочке или прогуливается по тропинкам. Как останавливается напротив окон и смотрит, смотрит...

Мы разговаривали в углу комнаты отдыха. Дима не считался буйным, потому мог относительно свободно перемещаться по больнице, а договориться за взятку о посещении вне приемных часов не составило труда. Но выглядел он ужасно: сухая и пожелтевшая от бесконечных лекарств кожа, запавшие глаза.

– Он смотрит на меня, стоит мне взглянуть в окно. – Димкин голос тоже будто высох и пожелтел. – Выжидает. Я боюсь смотреть, но не смотреть не могу, вдруг оно подошел ближе. Посмотрю и отвернусь, снова посмотрю, и он всегда там... У него такой взгляд... Такой... такой...

– Дима!.. – Я встряхнула его за плечи. – Хватит. Посмотри на меня. Послушай. Дим! Помнишь кладбище? Тогда, ночью? Когда мы впервые его увидели, напали на него – а потом смогли убежать: он нас не тронул. Помнишь?

Дима медленно кивнул. Взгляд его стал чуть более осмысленным.

– Эта тварь использует близких, чтобы внушить вину и страх, – продолжала я. – Она отравляет добычу страхом, питается страхом. И мы с тобой тогда боялись – но шли: потому что в нас было больше злости, больше желания помочь другу, чем страха... И хотя в конце концов мы удрали, потому что не знали, что делать – Тварь не достала нас тогда. Не достанет и сейчас: если ты сам не будешь ее прикармливать. Каштаны и кожура... Это подсказка, Дима!. Не бойся – и он не сумеет тебя забрать.

– Ты... ты просто не видела его лица, когда он смотрит тебе в душу! – Дима стиснул мои запястья до синяков.

– Видела. Первый раз еще в школе, во сне.

– И он все равно тебя нашел. С ним невозможно справиться! Невозможно.

– Вряд ли его легко убить, – признала я. – Может он вообще бессмертен. Но если перестаешь переваривать себя в собственном соку, становишься ему неинтересен.

– Невозможно, – снова прошептал Дима. Но в его мутном от лекарств взгляде появилось что-то новое, чего не было прежде. Надежда.

– Не отворачивайся сегодня от окна, – сказала я. – Ни за что не отворачивайся, хорошо? Тогда мы победим!

 

***

Когда я вышла на крыльцо лечебного корпуса, было уже темно. Крупная, рыжеватая луна восходила над темными коробками многоэтажек за железной дорогой. Ветер шуршал сухой листвой.

– А погодка-то, погодка шепчет! – Тетка-дежурная смачно смолила сигарету, выпуская в воздух густые и едкие облачка дыма.

Я сунула ей в карман первую попавшуюся купюру. Немного постояла на крыльце, собираясь с мыслями, и пошла по аллее к проходной.

Темная фигура двигалась мне навстречу.

Не замедляя шага, я взвесила в руке связку ключей: от работы, от дачи, от моего скромного двухкомнатного замка: единственное мое оружие...

Фигура приближалась: черный цилиндр на голове матово блестел в свете фонарей, шипастая куртка, превратившаяся в облегающий зеленый сюртук, длинными полами цеплявший листву. Лицо непрерывно менялось: на пухлых щеках Вовчика прорастали седые бакенбарды, сквозь мертвенную бледность вдруг проступал загар.

Мы остановились друг напротив друг друга.

– Убирайся, – сказала я. – Ты здесь ничего не получишь!

– Я получаю, что захочу, – голос Твари исходил откуда-то из ее ребер.

От страха у меня подгибались колени, но я действительно готова была ударить.

– Убирайся! – повторила я.

– Бесполезно, – прошипела Тварь. – Ты уйдешь, а я приду снова.

Я не смела обернуться на окна, чтобы убедиться, видит ли Димка нашу схватку. Если нет, подумала я, если он не поверил мне, если струсил подойти к окну – все и впрямь бесполезно. И шансы не на нашей стороне.

Страх окатил меня ледяной волной. Я едва чувствовала ноги, но сжала ключи так крепко, что металл вонзился мне в ладонь.

– Тогда, – сказала я, и сделала крохотный шаг вперед, – тогда я приду снова. Снова и снова. Сколько потребуется.

– Думаешь?

Я не думала; я вся превратилась в пульсирующий комок нервов, полный сомнений, страха и ярости.

И тут рядом об асфальт разбилась склянка, метко брошенная из больничного окна. Затем еще одна.

Тварь чуть отодвинулась назад.

Я сделала следующий шаг, прямо к Твари. Потом следующий. Третий, четвертый, пятый... На шестой моя ладонь уткнулась в приоткрытую дверь проходной больницы.

Я прошла чудовище насквозь, и ничего не случилось.

– Девушка, чего встали? – подозрительно спросил охранник. – Так у нас понравилось?

– Спасибо! – Я отдала ему пропуск. Турникет загорелся зеленым; еще раз пробормотав "спасибо" и "доброй ночи", я вышла за территорию. Противоречивые чувства переполняли меня: горечь и грусть, растворяющийся в холодном воздухе страх, инстинктивное, глубинное благоговение перед сверхъестественном, робкая, пока несмелая радость, благодарность, восхищение вдруг захлестнувшей меня полнотой жизни...

Около троллейбусной остановки рос старый. Налетел ветер, и перезрелые плоды посыпались вниз, застучали по земле. Один легко ударил меня по плечу, и я, наконец, обернулась – но позади никого не было.

---

Екатерина Годвер aka Ink Visitor,

сентябрь, 2015

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 12
    7
    203

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • ampir

    Я зглой и страшный Бужоаф, я на ребёнка зделал "аф!")

  • udaff

    Это было интересно. Спасибо

  • plusha
    plusha 05.09.2023 в 13:40

    Стиль повествования понравился, но вот это смешение африканского божка и каштанчека - показалось лишним, внесло сумбур, надуманность, и в конечном счёте неверие, смех вместо страха.

    ИМХО

  • InkVisitor
    Екатерина Годвер 05.09.2023 в 14:57

    plusha 

    Спасибо за мнение! 

    Да, сущностей многовато для небольшого сюжета.

  • max_kishkel
    Макс Кишкель 05.09.2023 в 15:35

    Вспомнился детский ужас. Я пришёл со школы, поел, направился к себе в комнату, и черт меня дёрнул в дверной глазок посмотреть. Смотрю, смотрю, и тут хоп, кто-то оттуда прильнул. Я чуть не.. Зажмурился, присел и заорал. Было слышно, как этот вниз заторопился, перила аж тряслись. Вор, наверное, был. Последний этаж. 

  • InkVisitor
    Екатерина Годвер 05.09.2023 в 15:37

    Макс Кишкель 

    Однако, сюжет! 

    Воришко - логично, но просто. 

  • kiasp75
    ФилинЪ 05.09.2023 в 15:38

    Макс Кишкель 

    А если это был АнтиМакс? Из параллельнаго измерения? И ты пасмарел самому себе... в глазок...

  • max_kishkel
    Макс Кишкель 05.09.2023 в 15:43

    ФилинЪ 

    Ого. У меня даже стишок есть про это. Вот:

    В меня из зеркала глядело, 

    Не отрываясь, антитело.

    Ну, я пойду, дела, дела, 

    И разошлись антитела. 

  • TEHb
    Анастасия Темнова 05.09.2023 в 21:43

    Мне явление Вовки с петлёй на шее принесло иную версию, чем в итоге была изложена.

    Ну и ладно.

    Адаптивность божка притянута за уши, потому что родина каштана — Азия, а не Африка.

    Написано лучше, чем я рассчитывала, так что оба лукаса верифицированы. )

  • InkVisitor
    Екатерина Годвер 06.09.2023 в 12:21

    Анастасия Темнова 

    Спасибо за отзыв)

  • TEHb
    Анастасия Темнова 06.09.2023 в 12:23

    Екатерина Годвер, по повествованию божок держит одну петлю в руке, а вторая у него на шее.
    Если он желал Вовку поработить, то петля в руке для него звучит логичнее. )
    Остальным двум удалось ускользнуть, потому что вакантная петля только одна. ) Мне так увиделось.

  • InkVisitor
    Екатерина Годвер 06.09.2023 в 12:25

    Анастасия Темнова 

    Интересная версия)