Длинный и небо. 26. Часть 2. Сын полка

Так началась их счастливая жизнь, Виктора, Женьки и матери. С дедом Виктор сошелся давно, бабку же обаял не подарками, а сноровкой мужской, в доме как-то сразу все стало работать, крючки к стенам приросли, в трофейных шкафах что скрипело — умолкло. Солдат дед просить прекратил, все Виктор и Длинный пилили-рубили, с мужиками соседскими ладя. И даже своего «козла» — рогатину для пиления — сколотили в одно воскресенье. Четыре палки к небольшому полешку прибитые, концевиками, словно рогами иксатыми, в небо смотря. И по настоянию Длинного назвали устройство древесное Стасом. Отец сначала нахмурился — чего это — Стас? А Длинный схитрил — да препод один есть вреднючий. Отец покачал головой, но ничего не сказал. А Длинный на улице дядькам про «Стаса» хвалился, и дома, на кухне, видя, как бабку и мать это бесит. Но обе — молчали. Лишь вечером Женя слыхал, как мама папе вычитывала, а Виктор только смеялся: да ладно. Это ж учитель. Совпало. А мать еще больше кричала — он в классе начальном, там училка одна, как ты не мог понять! Зачем поощряешь позорить...

И дверь плотней прикрывала.

Хмурился Длинный — чего «зачем поощряешь»?

И запретила маманя «козла» человеческим именем звать. Однако, она опоздала. прозвище разошлось по дворам. А поскольку рогатин было немного, а пилили часто дрова — дед Михаил козла своего в сарае начал скрывать, — то иногда приходили соседи с пилой и просили — выдайте Стаса, Михало Иваныч, Витькиного козла. Он нам разрешил!" Скрипел зубами дед, но нехотя выходил на улицу, шел к крайней двери сарая снимал висячий замок, отворял: нате, пользуйтесь. Попилите, поставьте обратно, ключ домой занесете "

Да, вписался Виктор в компании! Где балагура не примут? Где высшей кастой, что по загранке мотается брезговать будут? Где кредитора, у которого всегда до получки трешку займешь, к пиву не кликнешь, для шахмат и домино, места за столом не оставишь?! К тому же ящик чешского пива Виктор бывало и сам на стол выставлял! Вот тут уж к компании все население городка собиралось! А Виктор для вида еще постоит-постоит, потом берет Длинного под руку — и — айда на турник. Или мячик гонять. И жребий кидают — кому первому в рамку.

И пошла жизнь своим чередом. Хотя через год, на радость мамаше и бабке, в районе дома стали переводить на колонки, а титаны — эти стальные пузыристые колонны с печкой убрали. Перестали пилить дрова у сараев, и козел, соответственно не удел оказался. А однажды он взял и пропал. Перед третьим классом Длинный вдруг вспомнил — где же мой Стас? В сарай побежал — а там пусто. Как же так, удивился малец, где мой козел? Стасик?"

«Где.. что твой Стас?» — дед удивлялся, — да был он... в Мо..."

«А украли! — сказали хором бабка и мать, делая страшные жесты, — ночью украли» " Как украли, он же был под замком? Деда, а у нас что ли, ломали сарай" «Нет!» — отвечал летчик бодро, знаков супруги не видя, совершенно Женю в непонятность вводя.

«Тогда как он пропал?!» — А так, кому-то отдали, а он не вернул. Я не знаю! — бубнил замявшийся дед, увидев, наконец-таки бабкины жесты.

***

Дальше жили. Один год, другой. Виктор по СЭВ катался, летом брал отпуск и семья на месяц к морю срывалась, набив чемоданы. Купе брали полностью, на четверых. Под перестуки колес из щелей в потолке тихо шипел репродуктор, смазывая слова, пассажиры песни угадывали по знакомым акцентам. Фу-фу-фу-фава, фу-фу-фу-фава, — торжественно забубнело голосом, кажется, Хиля, — фа-фафава фа-фафава фава... фафафа-а-а фафафафа-а-а. фыфафа-а-а... фыфафа-а-а... «Если б ты знала, если б ты знала..» Это про летчиков, — тихо напела мать, хитро посматривая темными глазками на компанию — мужа на полке напротив, и на отражение сына в окне, выше себя.. Балагур же оглаживал свои темные кудреватые пряди со лба на затылок, гребнем темных очков закрепляя, смотрел на пейзажи, качал головой: «необычно, ребята, никак не привыкну», — и смешно морщил нос. «А чего необычно?» — скалился сверху Женек. «Да когда картинки меняются, а баранки не чувствуешь». Мать кивала, слегка осуждающе; «ага, мы и тут по гастролям скучаем». Виктор тогда ладони свои к ней разворачивал и неожиданно громко и чисто выводил баритоном «если б ты знала, если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу» А Жека подхватывал: «лишь одна-а, у летчика мечта-а, высота! Высота-а-а!» И хохотали все вместе. Славное время — дорога! От друг друга никуда не деваться.

Женька на верхней полке, глядя на леса, поля, речушки, итоги свои за год подводил. Наконец, обещание папа сдержал. Он сел за руль. Но сначала свое выполнил. Одиннадцать раз торжественно турник одолел. Одиннадцать раз. И выход силой еще показал. «Ну, ты дал, молоток, — отец даже в ладоши похлопал, — безусловный зачет». И сам повисал вслед за Длинным, тут же дергался червяком, животиком тряс, подтянуться пытаясь, строил гримасы ужасные, жалобные — Жека себя узнавал — а потом резко и быстро делал с переворотом подъем — и раз, и второй, и третий. Опускался, висел — потом резко к перекладине ноги подняв — в упор выходил. Пару раз перекручивался, спрыгивал.... А в следующий перерыв между рейсами они и учебу свою совершили.

— Мама?

— Что?

— А ты знаешь, теперь это не только папина песня.

— Какая?

— Ну, эта — тоскуют руки по штурвалу. У меня теперь тоже тоскуют, — похвастался Женя. 

— У тебя? С какой стати?

— С такой.

Оторвалась от книги. Внимательно посмотрела на мужа.

— Ты что, его учишь водить? На своем тарантасе?

— А какая разница? Сразу це категория, — напряженно промолвил отец, глядя в окно.

— Ты в водители самосвала собрался, сынок? — с иронией промолвила мать.

— Не, мам, в завмаги, — ухмыльнулся Евгений, не оставаясь в долгу, — так же удобней. Наворовал, сам и отвез. Никто не узнал. Свидетелей нет. Хорошо, когда сам все умеешь!

— С твоей математикой только в завмаги.

Мать фыркала, отец отстранялся. Бросал на Женьку признательный взгляд.

А Женька довольно вздыхал, вспоминая восторг от езды. Крепкий руль, пластик баранки. Первые ощущения, одеревеневшие руки и ноги, как ручьем покатился пот... Как отец держал сбоку баранку, крутя за него. Как разохотился, раскрепостился, координацию начал ловить., чуть по чуть, и незаметно, как первые свои километры без отцовской страховки нарезал...

И снова смотрели в окно. Папа колоду карт доставал, принимались играть в дурачка. Мать от игры отказалась, книжку читала. А сама думала, глядя на мужа, что закончились разговоры о переводе из рейсов в дирекцию. И партбилет его не для карьеры, он так и сказал при родителях, чтобы не думали. Как старомодно! Не чувствует, что время другое. Нет, она понимает, что он золотой человек, без камня за пазухой, и нет у него любовниц в других городах, чтобы там ни болтали. И все же с ним... тесно. Не умещается в раковинку из удобных цитат. Не держит кукиш в кармане. Слишком свободен. И хорошо знает жизнь. И может с ней совладать. Да-да, эту самую — грубую, завистливую, чванливую, хамскую, все время настаивающую на своем. Нет, рядом с ним ей быть хамской заказано. И продавец за прилавком на глазах становится вежлив, и милиционер теплеет лицом, и таксист берет плату по счетчику. А в позапрошлый их отпуск, когда их везли в Кобулети по кошмарным горам — тот серпантин она никогда не забудет, что Виктор вдруг сделал? С минуту ждал, оценивал, шею тянул, смотрел на маневры шофера. Потом нахмурился: «ой, чудит Дата Туташзхия», встал, — «пропусти, генацвале» и на длинном подъеме к водителю зашагал по проходу, куда половина сидящих с синими лицами свесилась. Сначала о чем-то поспорили, потом посмеялись, а потом автобус плавно пошел! Поменялись местами и водитель, усатый аджарец, сел рядом с Виктором боком к салону и начал нюансы дороги рассказывать. И сразу всем полегчало. Оказалось, они «земляки», Нурекскую ГЭС оба строили. Вот-вот. «Нурекская ГЭС», комсомольские стройки. «Вперед, к коммунизму». С ним эти лозунги живыми становятся. Все можно сделать, поправить, к порядку призвать. И жизнь хронометром точным затикает: «тики-так, тики-так, человек — делает так, человек — делает то, что должны делать и мы». 

И почему-то ей именно это в нем и не нравится. 

Даже в отпуске не сидит на месте одном.. Только вот в пригороде Батуми, в Кобулети задержались на полный отпуск. Не отпустили хозяева, у которых снимали жилье! Поначалу все было обычно, осмотрелись, сходили на море, удивились тому, что в доме нет электричества — одна розетка на кухне, и это при том, что коттедж настоящий, два этажа, заезд для машины под дом, веранда, а про сад говорить и излишне. Что делает Виктор? Исследует дом, находит причину. Потом, конечно, составляет схему, лезет в щиток — сын хозяйки находит пальник, покупает все — провода, изоляцию, и муж, пока они с Женькой маленьким отгоняют на пляже наглых кацо, занимается в доме электрикой. И через два дня дом — в огнях. А они — почетные гости, и каждый вечер в их честь собирается грузинский фирменный стол, что ломится от шашлыков и сациви, от фруктов, вин и закусок, где каждый вечер восторженная статная седая хозяйка, бывший шеф-повар совета министров республики, пытается их удивить! А сколько в дорогу надавали подарков? Едва чемоданы собрали. Пришлось еще два покупать. А не взять и нельзя — кровно обидишь...

Самый лучший был отпуск. А так Гагры и Адлер, Одесса, Очаков, Жданов и Ейск, Только привыкнешь, только освоишься, только место на пляже найдешь, чтобы с книжкой залечь, а снова — ремень на плечо и в дорогу

" Людей посмотрели, море попробовали, в горы сходили — и класс. Нечего, нечего корни пускать".

Мать смотрела на мужа, на Виктора, думала: "Именно, что нечего корни пускать. А ведь хочется тростинка к тростинке, стебелек к стебельку. Чтобы рядом, утром и вечером. А связалась с вьюном перекатным. Потом ловила в окне отражение о сына, с восторгом смотрящего на отца и снова вздыхала, довольно, расслаблено, книгу откладывала, ладошку тянула дощечкой: не поняла, где карты мои? Сейчас дочь полковника вам обоим погоны приладит...

И нет-нет, да и мелькнет мысль про московскую «тень», как его сын называл, как «она» с нелюбимой профессоршей? А все ради карьеры, и это можно понять, и даже простить, потому что послужной нужен список. Звонил, говорил, что скоро станет деканом, а после, возможно, если будет вакансия — переведется сюда. Спрашивал про ребенка. Она отвечала, что ребенком большие проблемы: в отчиме не чает души. «Ничего, — успокоила «тень» — не себя — а ее! Вот ведь уверенность! «Кровь есть кровь, как, помнишь, в романе Булгакова сказано? Кровь родная подскажет.. Ждать недолго осталось. Годик, может быть, два».

А тем временем карты тасуются, раздаются, тает колода — и все козыри у нее на руках. «Король, дама, туз» — бросает, бросает под Витю, а тот принимает.

— Ну вот, — на руках две шестерки, — это тебе на погон, а это тебе.

Одну протянула на верхнюю полку, другую — на стол. Виктору ладонь ее прижать захотелось. Нету дела до карт — не дала, дернула из под сильной руки.

— Мам, так нечестно! Ты ходишь под папу! За что мне погон?

— Я же отбиться могу, погоди, — просыпается Виктор, и в карты глядит. Пальцами трет подбородок, — Ох, швали то мне напихали...

— Погоди, сын еще «напихает», — зевает мамн, ладошкой рот прикрывая.

Хорошо играет в карты полковничья дочь!

***

Отпуск кончился, лето вон. .Командировки отца. Школа. Женя главный любимец, самый модный и щедрый. Папкины сладкие дачки из рейсов — польские джемы, конфетки и прочее, одноклассникам часто приносит, у друзей заказы берет на джинсу. Все мило и ровно. Только предки родители здоровей не становятся и покоя хотят. И семья переезжают в малосемейку отца. Себе оставляют комнату. Там часто мать остается, предоставляя Женьку себе. Лишь когда отец возвращается с рейса, собираются вместе., а потом чуткий сын их одних оставляет. Зряшние хлопоты, и ведь не скажешь, не время. Хотя он о проблемах догадывается, пристает то и дело, почему прописаться у отца не хотим. «В "Совтрансавто" же очередь быстрая: два-три года — и двушка своя. А теперь вот и телефон через месяц поставят. Почему у отца не прописываемся?» — сын разводил свои длинные руки. Мать делала кислую рожицу и отворачивалась. Явно он «папу» жалел, видя, как тот грустный ходит последнее время, получив в прописке категоричный отказ. Он понял все сразу...

И опять — два-три года, опять — два три года.

***

И они пролетают. Почти нет событий. Только мать у отца не ночует. Живут по отдельности. Сын то с ним на квартире, то здесь, когда Виктору, «нужно подумать о жизни», сиречь, в стельку упиться. Нет, на запое она его не ловила с поличным. Просто услышала в трубке однажды, как у него язык заплетался. А все почему, одного звонка ожидала, а случился его, а она Витю Станиславом окликнула, и он трубку тут же повесил. И вот уже через час перезванивал в горькой претензии. Видишь ли, боль ему причинила. А она откровенно в ответ: а ей каково, столько лет с нелюбимым? Он голос повысил, словами начал швыряться плохими, а она ему: о сыне подумай. Ты ему нужен. А мне? Скорей нет. Но ты же все знал? И оставь обвинения! Сиротинке хотелось семью, мать, отца, ребенка, жену — он же все получил или нет? Или ты хотел навсегда, как в романе «Тристан и Изольда»? Чтобы кроны сплелись над могилками?

Витя сразу трубку повесил. .

Хорошо быть начитанной.

***

Они ехали по окружной, пустой и трясучей, дороге, проложенной не очень удачно.. Поспорь транзитеры, кто скорей проскочит Вселенск, тот, что сквозь город поедет победит непременно. Пусть нет светофоров, заторов, зато длинной петлей проложена холмами она, городские кварталы далеко огибая. И времечко выиграть ни за что не получится. Оттого она вечно пустая. Зато здесь можно учиться и ГАИ не бояться, ведь даже если пристанет — у нас все законно, идем на ТО. Отстойник с конторой для фур — с одной стороны окружной. «ВПОГА», где чинят гигантов, с другой. Хотя здесь гаишники редко бывают. Сидят на посту, на развилке, в «стеклянной скворечне», а до нее тридцать пять километров. Словом, есть где учиться.

Женя тягач вел как профи. Тугое колес легло в руки славно, словно юнец с ним родился. Послушно выполняя волю водителя. А отец, опустив очки на глаза, откинувшись на дверное стекло, уже не глядя на сына, расслабленно рассуждал для завороженного парня. Сын, понятно, не слышал, что он говорил... 

— Это не пролетариат, — качал головою отец, — не про них фильмы снимают. Это, знаешь ли, люмпены...

***

Пятница, конец сентября. Золотая погода! Длинный школу гуляет. Нарочно. Пускай потом попадет. Но у него на сегодня большая задумка. Вчера из рейса вернулся отец, подтвердил — на ТО утром едет. Задний мост зашумел, надо редуктор менять. Длинный тут и взмолился — возьми меня утром с собой!

Женька уже на автобазе бывал. Еще два года назад первый раз поразился: огромное поле асфальта, бетонный ангар, да что там ангар, просто цех с порталами въезда и выезда, откуда скворцами из большого скворечника, или нет-нет-нет — пчелами! жужжа, выезжали на свет механизмы: Камазы, Газоны, и делали круг на бешенной скорости. Как правило, без кузовов — просто тележки с кабинами, похожими на отдельные самоходные головы, вылетали из торцевого портала, по полю асфальта рнеслись, мимо рядов самосвалов, густо коптили сгоревшей солярой! Вж-ж-ж — тормозили, рессоры пружинили, голова вперед припадали — прекрасно!

И, конечно, столовка! Все так дешево, вкусно и жирно! Молоко и свежая выпечка, борщ, где от мяса ложка стоит, подносы сметаны, макароны и каши... Блины! Где в обед, с двенадцати и до часу, от рабочих и служащих тесно, как в бочке с селедкой, и галдеж стоит до небес!

Там они ожидали оформленья бумаг. Получив, садились в тягач без фургона, давали лихаческий круг, и через ворота катили на кольцевую упражняться в вождении.

И был заведен четкий порядок. Учились только в обед, после школы. Рано с утра отец шел через город в свое «Совтрансавто», забирал КАМАЗ без тента с прицепом, и следовал через город к открытию «ВПОГА» автоколонны, чтобы поставить пораньше машину в обслуживание. Обязательно рано, чтобы в этот же день обслужиться. Другие по неделе стоят, но тут помогал однокашник Чепыгин. 

После обеда они забирали машину, отец садился за руль, выезжал на большую дорогу, и когда «скворечня» поста скрывалась из вида, ну, плюс еще пяток километров, вставал, и они менялись местами. А теперь сорванец спланировал вот что: езду... попробовать... в городе! Все равно, как отец говорит, поутру почти никого. А мне... мне хоть сотню метров проехать! Ну что опять кольцевая?! Там уже скучно! Отец был в сомнении, качал головой — какой толк в сотне метров? Потом вдруг придрался, что в школе — каникулы? Или в колхоз уехали лен собирать? Тогда ты что остался? Нет, не лен, не каникулы. Выходит — прогул? Да, прогул. Но я всем сказал, у меня отец приезжает, мне надо увидеться! «А выходные?» — нахмурился Виктор. «А на выходных ты будешь с мамой ругаться. Откуда я знаю, увидишь меня или нет?» — теперь уже сын надул губы. Виктор загладил пряди со лба на затылок — знатно уел, нечем крыть. «Но в сотне метров что толку? Да и поедем улиткой, нельзя мост перегреть». Все равно! «Ну, как скажешь».

А Длинному то-то и надо! 

И вот уехали с базы, прошли вдоль Днепра, стены крепостной, поднялись мимо Собора, заехали на гору, надрывный слушая гул, протащились сквозь древний огромный детинец, что сейчас центр города в каменных зданиях Екатерины времен. Машин мало-мало, инспекции нет, светофоры желтым однообразно моргают. «Папа! Па-а-а-п! Ну, дай порулить!». Виктор вздохнул, ну да, не отвертишься. Едва возбужденного Женьку увидел, что утром к нему прибежал, стало ясно — придется рискнуть. Встал на проспекте Гагарина, под окнами начавшей станками шуметь типографии, вылез, поменялся с сыном местами... Нет, он в Женьке уверен. И для роста его как водителя, конечно, пора усложнять обстоятельства. И он по дороге, пока отец смотрит ГАИ, все знаки расскажет, что значит один, что запрещает другой. Ошибется, садится обратно. Но хитрый малец словно знал про допрос: без запинки на все отвечал! И вел машину нормально, не пытался лихачить. Только и дублером на рейс посадить... «Николаева» длинная кончилась, началась улица генерала, на которой дед с бабой Женьки живут... «Стой, погоди, ты почему повернул?» А тот молчит, улыбается. «Паря, сынок! Нам прямо! — взялся рукою за руль. «Пап, да все под контролем», — авторитетно бурчал юный водитель в темных очках, тоже отпустивший длинные волосы. Повернул узкое личико с такой большой уже челюстью-грушей, оскалился в двести зубов! «Сейчас на квартал, под деда окном проедем, кружок — и на выезд!»