Новая жизнь Алёны. Начало

Новую жизнь всегда лучше начинать с не простой даты, а с чем-то знаменательной. Например, с первого января: выходишь ты где-то к обеду на кухню, заставленную немытой посудой, пустыми бутылками и тарелками с умирающими салатами и грустной ветчиной, и думаешь — а ну его! Ничего не буду чистить-мыть, раскладывать по коробочкам. У меня новая жизнь — с правильным распорядком дня, фитнес-студией, здоровым питанием и упорядоченной личной жизнью. Долой майонез, сахар и булки! Да здравствует пророщенное киноа, руккула и смузи из сельдерея! Всё в мусорное ведро, на радость пригородным свинкам и мусоперерабатывающим заводам — цветные кубики оливье, селёдку в потрепанной шубе, спящие вечным сном шпроты и выжившие остатки цыплёнка тапака. Хотя, нет. Стоп. Оливье жалко... Новая жизнь пока отменяется.
Ещё хорошо начинать новую жизнь с первого сентября. Многолетняя школьно-институтская привычка способствует правильному настрою: новый учебный год предполагает новый этап саморазвития. Тем более, что этот день с тобой навсегда, до пенсии, о которой мечтает каждый учитель начальных классов и на которой сразу начинает тосковать по очередным первоклашкам.
День рождения — тоже неплохой день для старта индивидуальной трансформации. Сегодня тебе двадцать пять, а завтра бац! Двадцать шесть, тридцатник не за горами и повод для глобальных перемен.
Из дней недели лучше всего подходит понедельник, если на него совершенно случайно не приходится открытый урок, курсы повышения квалификации или педсовет, потому как с этих мероприятий не может в принципе начаться ничего хорошего.
А иногда новая жизнь начинается сама, без оглядки на какие-либо даты, знаки и подсказки, спонтанно, неожиданно и больно, как извержение исландского вулкана с непроизносимым названием — Эйяфьядлайёкюдль. И об этом эпохальном событии первой узнаёт, естественно, лучшая подруга.
Лучшей подругой Алёны была Тамар.
— Привет, это я, — всхлипнула в трубку Алёна.
— Гамарджоба, дзвирпасо, — пробасила в ответ Тамар. — Что случилось? Ты плачешь?
— Я рассталась с Романом, -выдохнула Алёна. — Навсегда. И начинаю новую жизнь.
— Вааах!- изумилась подруга. — Возьми себя в руки, выезжаю!
— Только не на... — прокричала Алёна в трубку, но было поздно. — Только не на полицейской машине с мигалкой, — добавила она в пустоту.

Именно на таком транспорте однажды Тамар примчалась к Алёне, сообщившей подруге, что случайно уронила на кухне в раковину бабушкино кольцо с бриллиантами и что теперь мама её убьёт. Отчаявшись поймать такси, Тамар остановила милицейскую машину практически своей грудью внушительного пятого размера, объяснив, что жизнь подруги в смертельной опасности.
Обнаружив безутешную Алёну в слезах и картофельных очистках, которые та выковыривала вилкой из узкого стока, Тамар успокоила служителей закона, обалдевших от такой вопиющей наглости, заставила их засучить рукава, объяснить попутно девушкам значение слов «сифон», «патрубок» и «ёкарный бабай», и по-быстрому разворотить трубу под раковиной, в которой было обнаружено много всего интересного. Не было только кольца, которое, впрочем, нашлось чуть позже в пакете с сушками, предложенными милиционерам к чаю в виде малой компенсации за доставленные хлопоты.
С первой минуты, когда классная руководительница, заглядывая в шпаргалку, представила своему девятому «Б» ученицу со сложно произносимой фамилией Кварацхелия и непривычным именем Тамар, Алёна попала в нежные, но очень крепкие ручки новенькой.
— Где бы ты хотела сидеть? — ласково спросила учительница, показав на свободные парты.
-Здесь, — ткнула пальцем Тамар на место рядом с Алёной, предпочитая не заметить, что оно плотно оккупировано Вадиком.
— Конечно, садись к Семёновой, — радостно согласилась классная и добавила в голос металла. — Любимцев, пересядь!
— Но, — попытался возмутиться законный обладатель квадратных сантиметров, занимавший их в течение пяти лет.
— Никаких но, — прервала его учительница. — Семье Тамар пришлось переехать из родного города в связи со сложными обстоятельствами. Надеюсь, вы все проявите к ней понимание и сочувствие.

И Вадик немедленно стал проявлять понимание и сочувствие к новой однокласснице. Повозившись и попыхтев от злости следующие два дня на последней парте, он приободрился и взял за привычку приветствовать новую парочку — Тамар и Алёну — знакомыми всем с детства стишками:
— Мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой — санитары, — гримасничал он, завидев утром подружек в школьном коридоре.
— Мы умеем класть компресс, мы с Тамарой Красный Крест, — шипел он девочкам в спину в столовой.
— Мы заведуем бинтами, мы с Тамарой ходим парой, — ехидничал он, провожая девочек после занятий домой.

Через неделю Тамар не выдержала:
— Любимцев, ты совсем глупый, да? — задала она риторический вопрос со своим неповторимым грузинским акцентом. — Во-первых, меня зовут Тамар, была такая грузинская царица. А во-вторых, на другие стихи твоих мозгов не хватило?

На последнем во второй четверти уроке литературы, посвящённом по традиции чтению любимых стихов, Любимцев нанёс ответный удар.
Помогая себе выразительными жестами и пафосно подвывая, он зачитал поэму Лермонтова о правительнице Грузии.
Сначала всё шло неплохо, и учительница литературы благосклонно кивала, радуясь эстетическому прорыву не самого прилежного ученика.
Но когда Любимцев дошёл до слов —
Сплетались горячие руки,
Уста прилипали к устам,
И странные, дикие звуки
Всю ночь раздавалися там:
Как будто в ту башню пустую
Сто юношей пылких и жен
Сошлися на свадьбу ночную, — и в классе раздалось недвусмысленное хихиканье, она превратилась цветом своего лица в спелый кавказский гранат в разрезе, и, хлопнув рукой по столу, прекратила это безобразие.

— По-моему, он в тебя влюбился, — расстроилась Алёна.
— Ты тоже совсем глупый, — рассмеялась Тамар. — Это он в тебя влюбился. И ко мне рЭвнует.

Тамар умела дружить в лучших традициях классической литературы — сам погибай, но товарища выручай. На контрольных по алгебре и физике она решала оба варианта — свой и Алёны, и виртуозно меняла листочки в клеточку под носом у преподавателя, лезла на дерево за Мурзиком, любимым котёнком подруги, сдавала за неё же задания по информатике, пользуясь катастрофической близорукостью и такой же стеснительностью преподавателя, лишив Вадика этой почётной привилегии. Алёна тоже не оставалась в долгу — исправляла ошибки в сочинениях Тамар, трагически вздыхая от очередного «исчо», заставляя недоумевать подругу — «У меня всегда была пятёрка по русскому!», водила новоиспеченную жительницу города на Неве по музеям и учила не шарахаться от поездов метро. А ещё их объединила любовь к театру.

Начав с тюзовской Кошки, которая гуляла само по себе, и закончив шекспировской Макбет в БДТ, Тамар и Алёна загорелись идеей театрального кружка в качестве подготовки к поступлению в театральный институт. Девушки решили не размениваться по пустякам, и для первой постановки была выбрана крайне облегчённая версия «Ромео и Джульетты». Энтузиастки сагитировали семерых одноклассниц, к которым прибился Любимцев.
Единственным педагогом, который согласился блюсти девятиклассников после уроков во время репетиций, был учитель физкультуры по кличке Качок. Подготовка спектакля проходила в спортивном зале параллельно с тренировками секции по карате для учеников начальных классов, отвлекая внимание малолетних борцов. Так как в их кружке обладателем мужских вторичных половых признаков, как-то ломкого баска, невнятной растительности под носом и широких плеч, был только Вадик, ему и предложили роль Ромео. Но Любимцев категорически отказался изображать любовь к Алёне, выбранной на роль Джульетты, чем ещё раз подтвердил обоснованность подозрений Тамар, которой пришлось пожертвовать собой и взять эту роль. Пользуясь своим привилегированным положением в труппе, Вадик долго ломался и капризничал и согласился в результате на крохотную, но знаковую роль Лоренцо.
В результате, глядя на репетиции, можно было подумать, что роковые страсти разыгрались в Италии в период неизвестного истории матриархата, где все действующие лица — Тибальт, Меркуцио, Монтекки, Капулетти и граф Парис были женского пола.
Подготовка к премьере, назначенной к майскими праздниками, шла полным ходом, со всеми сопутствующими, как и положено настоящему театральному коллективу — сплетнями, интригами, слезами и скандалами. Актёры учили текст, мамы и бабушки шили костюмы, папы мастерили декорации, а безропотный информатик, которого заодно уболтали читать текст от автора и выбирать в компьютере соответствующие музыкальные файлы, распечатывал на каком-то особом принтере виды средневековой Вероны.
В день икс актовый зал был полон — старшеклассники готовились чисто поржать, родители предвкушали триумф своих детей, а директор школы, расположившейся в первом ряду рядом с представителем роно, готовился продемонстрировать начальству творческую инициативу снизу вверенного ему коллектива. На сто процентов планы реализовались только у школьников. Потому как, когда Тамар, упаковавшая свой уже немаленький бюст в мужской костюм а ля средневековый мальчик из богатой семьи, с грузинским акцентом начала читать монолог перед стоящей на табуретке, временно служившей балконом, Джульеттой, встав предварительно на колени, чтобы казаться ещё ниже, зрители начали дружно сползать со стульев, давясь от смеха, а директор, покрывшись холодным потом, инстинктивно потрогал нагрудный карман пиджака, где когда-то лежал партбилет, перекрестившись в душе, что, слава Богу, нет уже ни парткомов, ни райкомов, ни обкомов. Апофеозом представления стала рухнувшая в момент душераздирающего прощания Джульетты с усопшим возлюбленным декорация, похоронившая под гомерический хохот из зала робкие надежды подруг на будущую карьеру в мире искусства. В довершение апокалипсиса информатик на нервной почве нажал что-то не то, и вместо трепетного Вивальди в финале зрители услышали, что для крошки Енота с голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки.
Поплакав на плече другу у друга и хлебнув от отчаяния пива, принесённого при полной конспирации Любимцевым, Тамар и Алёна определились со своим будущим: Алёна осталась верна своей детской мечте стать учителем начальных классов, а Тамар решила посвятить себя профессии антикризисного менеджера. Звучит красиво, в духе нового грядущего тысячелетия и немного загадочно. Примкнувший к ним Любимцев, будучи последним октябрёнком Советского Союза, так как получил долгожданную звёздочку с кудрявым Ильичём по причине болезни годом позже всех одноклассников аккурат в годовщину Октябрьской революции в девяносто первом году, чтобы уже через два месяца Советский Союз почил в Бозе, торжественно сообщил, что будет поступать в военное училище.
— Ну и дурак, — в унисон пробормотали не очень трезвые подруги и глотнули ещё «Петровского».

И если родители Алёны полностью поддержали выбор дочери, а иначе в потомственной семье учителей, завучей и даже одного инспектора РОНО и быть не могло, то для Тамар выглядело всё не так радужно, ибо главной в семье Кварацхелия была прабабушка, выросшая в небольшом горном селении, где главным человеком до прихода Советской власти был приехавший из Тифлиса помощник провизора, а после прихода — он же, но уже под названием «аптекарь». И ещё милиционер. Так как даже в самом страшном кошмаре прабабушка Элисо не могла представить внучку в милицейской форме, то главным её желанием по жизни было увидеть Тамар в белом халате на фоне полок с фаянсовыми баночками.
Для разъяснительной работы была приглашена Алёна, пользующаяся большим авторитетом у прабабушки Элисо за проявленную истинно питерскую вежливость и хороший аппетит.
К визиту в дом Кварацхелия Алёна, вспоминая последний обед у Тамар по случаю рядового воскресенья, когда она, проклиная свою сговорчивость, еле уползла восвояси после хачапури по-мегрельски, лобио, сациви, чахохбили, пхали и ещё чего-то вкусного, расстегнув молнию на юбке, ощущая себя аргентинской широкогорлой лягушкой, которая будет набивать брюхо, пока не лопнет, и давая себе клятву не брать в крот ни крошки съестного ближайшие пару лет, готовилась заранее. Она гордо отказалась от ужина, выпила на завтрак чай без сахара и не стала обедать. 
Прабабушка Элисо, выучившая русский язык согласно декрету Совнаркома в далёкие двадцатые годы по «Рабоче-крестьянскому букварю для взрослых», была бодрой и упрямой старушкой в ясном уме и твёрдой памяти. Она хорошо помнила, как жители её села с любой бедой шли за помощью к помощнику провизора, вне зависимости от того, были ли это драмы физические или духовные. Шли и несли: сыр, творог, мацони, домашнее вино, мёд, свежую зелень, лепёшки из кукурузной муки, виноград, а в сложных ситуациях даже барашка или поросёнка. Именно так представляла прабабушка Элисо благополучие. И после пламенной речи Алёны, старавшейся не дышать, чтобы не лопнули джинсы, в защиту современных методов решения проблем, которые призваны решать антикризисные менеджеры, выступая в роли своего рода «скорой помощи», она задала всего лишь один вопрос: «А что принесут этому менеджеру?»
Но тут на помощь девушками неожиданно пришёл дедушка Гурам, младший сын прабабушки Элисо:
— Дэньги, — сказал дедушка Гурам, обнимая маму. — Ему принесут много дэнег. А на них ты купишь и сыр, и творог, и мацони, и барашка.
— И вино? — спросила прабабушка Элисо.
— И вино, — подтвердил дедушка Гурам и подмигнул Алёне.

**********
Последний раз Алёна видела Любимцева на следующий день после выпускного. Она ещё досматривала сладкий сон, когда её разбудила мама:
— Вставай, к тебе пришли.
Полусонная Алёна выползла в коридор, где, переминаясь с ноги на ногу и ощипывая лепестки с одинокой розы, маялся её теперь уже бывший одноклассник.
— Тебе чего не спится? — зевнула Алёна.
— Я попрощаться пришёл, — Вадик протянул сиротливый стебель с остатками былой красоты.
— Так вроде прощались недавно все, — удивилась Алёна.
— Я уезжаю в Рязань, в училище поступать, — объяснил Любимцев. — Теперь долго не увидимся.
— Тебе что, в Питере училищ не хватает? — фыркнула Алёна. — У нас их — на каждом перекрёстке.
— Так это морские, — объяснил Любимцев. — А в Рязани — воздушно-десантное.
— Ааа, понятно, будешь с парашютом прыгать, — протянула Алёна и механически оторвала последний лепесток. — Тогда пока.
— Я спросить хотел, — замялся Вадик. — Можно я тебе звонить буду? Или писать?
— Зачем? — не поняла Алёна.
— Ну, как бы ты — моя девушка, — пробормотал Любимцев и чихнул.
— Любимцев, ты с ума сошёл?, — рассердилась вдруг Алёна, вспомнив про несмытую тушь под глазами, остатки причёски, больше похожей на заброшенное гнездо белобрюхого аиста, и ночную рубашку, торчащую из-под халата. — И не смотри на меня так, я ещё зубы не чистила.
— Правду Тамар говорит, глупая ты, Семёнова, — рассмеялся Вадик. — Я же тебя... — и не закончив фразу, неловко чмокнул Алёну в нос и выскочил за дверь.

«Это они точно вчера с мальчишками перепили», — думала Алёна, закрывая дверь на ключ. — «Выдумал глупости какие-то».
— Да, доченька, — вздохнула слышавшая разговор мама Алёны. — Папа говорит, что ты — взрослая уже, а ты у нас ещё совсем маленькая.
— И, пожалуйста, и маленькая, — обиделась Алёна. — А он не любит стихи, не читал Булгакова, у него уши торчат и прыщ на лбу. И роста он со мной одинакового.
— Прыщи проходят, уши — не самое главное, — покачала головой мама. — А Булгаков и стихи — дело вкуса.
************

У Романа прыщей на наблюдалось, уши не оттопыривались и роста он был немаленького, по крайней мере, по сравнению с Алёной. Ассистент кафедры раннего обучения иностранным языкам был идеальным воплощением образцово-показательного мужчины в полном расцвете сил. Разве что не хватало пропеллера. В условиях практически полного отсутствия как среди студентов, так и среди преподавателей Института детства, готовящего учителей начальных классов с высшим образованием, потенциальных женихов, любая особь мужского пола, чуть красивее шимпанзе, могла бы стать завидной партией. Но Роман был не любой: всегда аккуратно и со вкусом одетый — галстук в тон хрустящей рубашке и серым глазам, носки в тон идеально отглаженным брюкам, модная стрижка, аромат туалетной воды, — его вид заставлял нервно биться сердце каждой первокурсницы. И каждой напрасно — его устойчивость к нежным взглядам и придушенным вздохам была сродни древнеримскому бетону, в состав которого входил вулканический пепел из района Поццуоли на берегу Неаполитанского залива. Жаждущим романтических страстей барышням он казался существом совершенно неземным. Скорей всего, он явился в этот мир не обычным путём, как все, а прибыл из другой галактики. Или, на худой конец, был потомком древнего аристократического рода, внебрачным сыном министра иностранных дел или наследником известной актёрской династии, прячущийся под фамилией Сидельников. К концу второго курса девушки, осознав тщетность своих надежд и бессмысленность любых попыток, подозревали молодого преподавателя во всех смертных грехах, начиная от латентного гомосексуализма, жены-ведьмы и пятерых детей и заканчивая эректильной дисфункцией, и, предпочитая не терять времени даром, торопились устроить свою личную жизнь за пределами институтских стен. А первого сентября им на смену приходила новая волна воздыхательниц, вызывая снисходительные улыбки старшекурсниц.
Не стала исключением и Алёна. Согласно общеизвестной аксиоме, что прогуливать, напевать и страдать лучше хором, вместе с одногруппницами она зависала в аудитории после занятий, чтобы подольше подышать апельсиновым запахом его парфюма, поджидала Романа у выхода из метро, чтобы столкнуться ненароком: «Ах, Роман Евгеньевич, какая неожиданная встреча. Вы в институт? А мы тоже!», звонила вечерами по передаваемому из поколения в поколение номеру телефона, чтобы послушать его голос.
К летней сессии после четвёртого семестра туман рассеялся и, отстрадав положенное, перейдя в следующую стадию влюблённости «я тобой переболею, ненаглядный мой» и сдав экзамены на «отлично», Алёна укатила в студенческий лагерь в Архыз, где душными вечерами целовалась со студентом-физиком из Волгограда, танцевала у костра при Луне со студентом-филологом из Воронежа и купалась в ледяном озере со студентом-химиком из Москвы. Вернувшись домой, решила, что всё это неправильно, и она будет ждать большую и светлую любовь. Но большая и светлая любовь к Алёне почему-то не торопилась, видимо, застряла где-то по дороге. Одноклассницы и однокурсницы одна за другой слали приглашения на свадьбу, в разговорах всё чаще обсуждали памперсы, молочные смеси и одежду для беременных, гордо поглаживая выпирающие животы, уже и Тамар из Кварацхелия стала Табатадзе, а любовь к Алёне всё не приходила.