Длинный и небо. 24. Часть 2. Сын полка

И заблажили как в новом мире покойник устроился! С кем общается, с кем кувыркается в пустых номерах придорожных гостиниц! (И плевать на здоровье, долбанный Бурый! Жизнь продолжается!) Загомонили, где краше девы, где в раю вкусней шашлыки, где удилища лучше в воду закидывать — у нас, или в соседних губерниях? Или — в далеких морях? Решили, что можно ловить где угодно — в реках, ручьях, водопадах... Да и вообще, оттуда куда угодно можешь попасть, даже в прошлое. Даже... в кино! Определенно, в любимые фильмы! Скажем, чтобы с Семен Семеновичем Горбунковым у Белой Скалы бычков половить, и чтобы Папанов, царство ему небесное, клев обеспечил! А вдруг заборзеет? — усомнился кто-то, — кто ему Жека? А почему заборзеет? — возражали другие, — Жека — земляк! «А вот как узнает о рыбной заявке, если мы на рыбу поедем, а он, Длинный, будет клев обеспечивать?» «Да — как Длинный — нам клев по примеру Папанова?» А! Он рыбе указание даст! «Да, но как он узнает, что мы едем на рыбу?!»

Космос, сцепив словно пастор пальцы на черной болонье, вещал — однозначно узнает. 

— Магнитолу в салоне своего и папиного «Камаза» небесного подкрутит — и... с нами, — делал треугольник улыбки и подковыривал воздух согнутым указательным, — их-то приборы настроены... на сюда. Вот, услышит, что на озеро собрались — раз — и к рыбному царю, так вот, вам ходатайствую к милости вашей, помогите...

— Поймать пару уклеек! — развеселился блондин. 

— Значит, мы для него — радиопередача с земли?

— Во-во! — радовался Космос, — радионяня!

Толян опрокидывал стопку, занюхивал рукавом телогрейки, ставил стакан на плиту, но она падала от вновь заработавшей невидимой метлы ветра.

Космос важно оттопырив мизинец опустошил свою емкость до дна.

— Не получится, — сказал Пашка, указывая на плиту. — Кто-то сожрал передатчик, — и ткнул туда, куда положили колбасный фаллос.

— Я чисто с краешка принял! — хохотнул Чашкин.

— Я скушал, — скорбно пискнул сварной, и ойкнул — и ему засмеялись. Счастливо. Расслабленно! 

Противоположно заявленной теме — ржали по-конски! Фигня здоровье, ломай организьм, жри, травись — есть еще жизнь! Впереди, вслед за этою, чмошной! Есть — и какая! 

«И говорят жа, словно он слышит», — думал Бурый оторопело, — будто впрямь скоро заявится из путешествия-то свово«. 

Бурый плюнул под ноги.

«Никак ты мне в помощь не годный, ни эдак, ни так».

«А чего же не заявиться? Они верят. Сам его в помощники разве не звал?» — прозвучало в мозгу.

Звал. Но ведь в шутку. Пускай потом и с испуга, но тоже никак не сурьезно! Раз удачно придумал, на пункте, так чего же снова не вызвать? Ради озарения, для мысли, в своей только башке, да, лишь в своей! А не рядом... Мертвяк в земных делах не помощник! А они же его словно кличут, вытягивают с небес, наставляют, как он им обязан способствовать, словно впрямь он ветром стаканы пинает. Или он — действительно рядом? Как черти и ангелы?!

Бурый глянул за спину: две черных галки ползали по соседней оградке, сваливаясь с облупившихся конических набалдашников, и косили бусинками глаз на шведское пиршество.

«А если он здеся окажется, то неизбежно предъявит что в пятницу про него я сбрехал!». 

«Ну и сбрехал... — и вообще! — возбудился вдруг мастер, — в его характере ведь взаправду прийти. Да! При всех его загонах — ему самое дело! Самое небесное — призраком перед пацанами явиться и помирить!»

И разом засвербела идея: Длинный и явился ему, чтобы замирить, чтобы забыли они все обиды! 

На миг Бурый даже поверил в явление, и у него захватило дух. 

Но как об этом сказать?! Ведь Длинный не возвращался. А надо, чтобы вернулся, и это из ряда вон! Это удивительно, поразительно, просто встать и руками развести! Это — впервые! Ведь мертвые не возвращаются, а Длинный сподобился! Это ж чудо какое, явление физики, а Бурый, дурак, про блаты балакает!

Ведь он мог бы давно всех в бараний рог согнуть, если б явление было! По сути, все оправданья в руках, а привесть их может!

Но ведь неправда.... Бурый задышал: «А должно показать, что и факт! И сгибать их в бараний рог, сгибать, скручивать, потому что в правде стоишь!»

Облизнул пересохшие губы. 

«И ведь что не сгибаю, это жа в минус мне. Он жа ко мне вернулся, КО МНЕ, И РЕАЛЬНО, а я стою как оплеванный. Ишь, расфуфырили перья, как он их осчастливит! «Не к Бурому он пришел — а к на-а-ам! И клев сорганизует, на-а-ам! А ты нам — сбрехал!»

«Я не понимаю, куда вы метите? — продолжил воображаемый диалог с бригадой без пяти минут мастер, — Да если бы Длинный не попросил меня помянуть, я бы сам не допер до такого обмана! Вы ж могли не поверить, по первое число навалять! Особливо на кладбище! Зачем мне ехать, зачем рисковать? Проще уволиться, живитя-ка сами!» — готовилось сорваться с языка...

Бурый глянул на изображение, подумал с досадой: «Ишь, расселся, странник, Федот-Путешественник! Ну, яви нам свое возвращение!»

Космос положил рыбку на хлеб, сверху дольку огурца, перо от луковицы оторвал. Пашка, чуть запрокинул голову и вдыхал надкушенную дольку. Толян тоже вдруг, непонятно с чего жевал горькую ягоду, позыркивая из под мохнатых бровей. Ели — его пищу! Мигом ушли скорбные мысли. 

«А вдруг обида сошла? А как попытать? Можа, о его плане на путешествие поделиться? — Бурый снова покосился на надгробие, — “в раю есть все ответы” сказать, как он говорил?! В каком еще на хер, раю?! — и сам себе возмутился, — Там нет ничего! — посмотрел на синее небо в клочках белой ваты, — Нету! И Длинный знал, что пусто там, пусто, и папаша его — мертвяк бесполезный! Да! И дурил он себя десять лет ихней “связью”! (Во, как эти кренделя ща придуриваются!) иначе бы не кодировался! — эта мысль вселила уверенность, и он закончил победно — Одумался ты, да поздно! Опоздал водочку низвергать! Все доломал в организме! Добился в яму билета!»

«А если небо — пустое, где защиту возьмешь?». — возразило вдруг что-то и снова земля поползла, а торжество резом сменила тоска... Посмотрел в клочковатую синь: что же там нужно увидеть-то, а?!

В дали послышалось тихое рокотание грома.

Фриц задрал голову к небу, показал глазами — гремит. Пашка кивнул, взял в руку стаканчик. За ним повторили и прочие. Замолчали, постояли молча, держа стаканы в руках. Молча и выпили. Поставили на плиту.

Первый тамада сжал губы в ниточку — балбес ты, Женя. Бал-бес.

— Порнобизнес с рынком не сравнить. Баб навалом! Можно твоих взять в оборот. Говорил ему, одних девок на телефон посадим, пусть заказы берут, других будем на такси развозить. Даже светиться не надо. Было бы желание, а — он, я им не надсмотрщик, мне итак хорошо. 

Нагнулся к плите, долил себе водки, поводил над стволами стаканчиков, доливая другим, выпрямился.

— Тут насчет судьбы спорили. Не знаю, по судьбе ты не жил по-людски или по долбодуйству врожденному, — он поиграл пальцами у рта, словно играя на саксофоне, — с детства масть на руках, как с лялькой предки с тобой носились. Первый шмотки таскал, со вторым вообще мог стать медицинским бароном, а не факиром от слова «фак», — Чашкин вытянул руку за спиной Бурого, похлопал по камню, — Так что, Жека, родился ты мажором, а помер дешевым сутенером. И я не верю, что по-другому было нельзя. Затупил ты.

Чашкин выпил. Выпили и остальные. Только Пашка задумчиво мял в руках заветный стакан. Он колебался. Что-то в нем было, некое возражение не давало принять эликсир. Потом, видно, принял нелегкое для себя решение. Нехотя заговорил:

— Не был ни мажором, не был и су... — даже не захотел заканчивать позорное слово, — он только жил при шалавах. И масти не было — с родаками он вое-вал. Он рос на вой-не. 

— Да ну, на какой?

— И умер как безногий летчик Маресьев.- повторил Павел, словно не слыша вопрос, — А в детстве был сыном полка. 

— Как это «сыном»? — возмутился Чашкин, но Павел остановил его движением ладони. И выпил, закрепляя свое. 

— Он был сыном полка.

 

ЧАСТЬ 2. Сын полка

 

Микрорайон был... а чего «был»? Он и есть! Микрорайон женькин — что полуостров, втиснутый в городское море, отделенный от него оврагами, где на обрывах кургузились серые форты. Казармы офицерские в прошлом, где квартировали гусары. После Красного Октября сюда вселились гражданские, в войну — фрицы, а жильцы их в овраге копали землянки. После войны на казармы надстроили по этажу и опять заселили военных, но уже не гусар, а ракетчиков с близлежащей воинской части. Здесь они жили, отсюда отправлялись на службу, старели и выходили в отставку. В периметре фортов цвели палисадники, рядом краснели дровяные сараи, с чуланами на каждую квартиру. Там хранили дрова. В урочные дни КЭЧ привозила длинные бревна, и жители кромсали их пилами на самодельных козлах, кололи, складывали охапки дров под замок, часть стразу уносили домой, топить «титаны» — котлы для подогрева воды. А еще в чуланах сараев своих разводили куриц, кролей, водяных крыс, нутрий, что шли на мясо и шапки. Когда в квартирах проводился ремонт, если дело бывало летом, жильцы тоже переезжали в сараи. А для деток эти постройки с дорожкой и перилами по второму этажу — был настоящим сказочным замком. Играя в рыцарей его штурмовали с мечами и копьями, обстреливали из луков стрелами с наконечниками из пластилина, или обливашками балуясь — из мягких флаконов поливая друг друга водой. А зимой с него с воплями летали в сугробы. У одного сарая была голубятня, склепанная из зеленых щитов, у другого — кургузый столик и лавочки. И пили пиво за ним мужики с окрестных домов, и забивали козла и трепались.

Вот в этом районе, в одной из квартир над приусадебной десятиной с клубникой и ягодой, малиной, смородой, крыжовником, появился Евгений на свет. Трешка и палисадник числились за ветераном войны, тогда еще и не ветераном, а просто летчиком орденоносцем, героем-полковником. Дочь ветерана была мамой Евгению, а вот папой... С папой неясно.

Маленький Длинный не помнил отца. Он знал только Тень! Или разговоры о Тени, странным образом к нему относившиеся. Эта тень иногда набегала на лица домашних, особенно женщин. Вот крутится мальчик на кухне, и вдруг говорят про какие-то «лименты», что на сына задерживают, А кто такие лиенты, и почему лиенты мои? — невинно вопрошает четырехлетний бутуз, — и Тень набегает на лица!

Или вот, на девятое мая. В парадных мундирах, гремя орденами, по кварталу ходит легион ветеранский. К соседям, с которыми дверью в дверь на площадке, приходят товарищи, судят-рядят за жизнь, а Длинный крутится рядом. Старики, соседовы гости сплошь одни летчики, как и дедушка его неприветливый, к которому гости редко захаживают. Да, все летчики, что Геринга скинули с неба! А многие даже и немцев сбивали, взять хоть сызнова деда — целых пять штук! Хотя и летали на бомбере, а сбил из пушки в носу ил-4-го. Штурманом был его дед. И вот Длинный бродит меж них, лазит слушает разговоры. Ждет с замиранием сердца, вдруг кто-то скажет, что больше фрицев на землю спустил. Потом люди уходят к столам, за столами звякают вилки, бутылки гремят, водочка льется! И разговоры идут. Но какие? Уже не военные, а снова про Тень! Мол, мы на фронтах с врагом воевали, а нынешние на кафедрах, с бабами. Что же, соседский практолог женился он на мамке-доцентше московской? «Да, — отвечает бабушка не его, а соседа-мальчишки, — говорят, развода потребовал. Да так все обставил, что это для них будет лучше. И малого, мол, не забудет, мальчонку. По лечебной части сказал всегда готов к помощи». «Что ж он, специально на старой женился? — а что ж, за любовью пошел! За связями, точно. — старцы судачат, — Ну да — завздыхали над тенью, — точно ты говоришь, Емельяныч — мы на фронтах с фашистами бились, а у этих в постелях фронты. «И не факт, где и проще» — вдруг кто-то шутнет — и смех разрядкой проходит.

А Длинный снова не знает, о ком это речь, кто его «не забудет» — к женщинам обращается, да ведь тень на их лицах опять! Что же это такое?

 

Да и ладно, бог с ними. Дел невпроворот у малого, будет он думать про тень! В роще над оврагом со старшими в футбол погонять, в прятки-догонялки поиграть, сходить в поход по глубокому оврагу к Душегубке-поляне, заглянуть в старый бункер, что остался с концлагеря. Прибиться к старшим, почти взрослым ребятам, что уже в школу ходят, , послушать рассказы о том, как лазали в Крепости. Как в одной из башен наткнулись на немца. Да, раненый фашист до сих пор обитает в одной из башен кремля! «Мы выскочили — а он у пулемета лежит перед бойницей, — увидел нас — и так, давай на нас пулемет разворачивать! Еле успели сбежать!» — с дрожью говорили друг другу, нервно гладя чуприны.

Много дел. Об отце ли тут думать? Как-то спросил он у мамы про Тень, где мол, папа, а та улыбнулась, вздохнула — папа твой далеко, но он тебя помнит и любит. И однажды вернется. А ты пока об этом не думай, расти и учись хорошенько.

Ну и ладно. Вернется — и хорошо. Дефицитом мужского влияния ж он не обижен. У матери брат был, офицер, частенько захаживал в дом. Изредка, но и его нелюдимого деда навещали друзья-ветераны, с ним он ходил и на демонстрации, и на парад 9 мая, держась за большую, твердую руку.

И раз в неделю дед ходил в часть. Солдат ему выделяли. Сам дрова наколоть он, конечно же, мог. Однако, нужным считал дать работу служивым. Ведь как никак, не полковничье, не командира же части занятие с поленьями-чурбанами возиться! Его интерес — стратегический. Ну вот, солдаты пилят, колют, веселятся, а Длинный дрова собирает важно, в сарай свой, в поленницу складывает, носит ребятам от бабули бутерброды с сыром и чай, что та впопыхах настрогала...

Соседи тоже дрова себе колют. Кучи дров! Стук-стук! Хряп-хряп! Дружно идет работа. Переговариваются, шутят, вечером пива приносят — разливного из бочки, что стоит у Кинотеатра.

А по воскресеньям нужно последнюю серию «Ну погоди» посмотреть! В том самом кино, в детском зале, за 10 копеек. Перед сеансом съесть булочку с соком! И погрузиться в рисованный мульт!

А потом на рыбалку, на озеро в парке, вместе со старшими. Надо червяков накопать — тоже работа.

Утром — порыбалить, вечером с пацанами в роще у костра посидеть, картошку пожарить. Пока крик матери не услышит в форточку: «Женя-а-а! Домой! Десять часов!» А на следующий день — чудо! Событие века! Ребята из школы копали червей и немецкую каску нашли! И целый день в башне замка — высокой площадке сарая — ржавую землю с округлого железа соскабливать, и слушать рассказы, кто прежде что находил — кто штык, кто обломок винтовки. Соседские дети на салазках прошлой весной снаряд от катюши приперли к подъезду. Все взрослые выскочили! Саперы приехали. А шуму-то было... И вдруг надоедает ковыряться — снова побегать охота? Ну что? Футбол? Футбол.

И Длинного тоже с собой забирают. Соседи морщатся — «Малого зачем берешь?» «Пусть на воротах стоит, у него руки здоровлые, ловкий» «С дедом своим если что, побазарит» «А что его дед?» «Да дед его нас из роди гоняет» «А, это который вас с рощи гоняет?» «Ну да».

И бежит радостный Длинный, взятый в команду. За деда ему стыдновато бывает, что приходит иногда, и начинает командовать, вон, мол из рощи! не портить природу! Дети, уходят, бурча, а Длинный окольным путем за бабулей бежит. Та приходит, вычитывает: «Опять тебе, старый, командовать не кем? Зачем детей гонишь? Пусть в мячик играют!» И, выждав, чтоб старый ушел — опять детвора вся на поле! Гоняет между деревьев! Да здравствует матч!

А в конце обсуждение — завтра на Спартаке стадионе будет футбол. Нужно малого будет заслать в дырку в заборе, посмотреть, стоит ли милиция. А потом самим на трибуны пролезть. И целую ночь — мысль о взрослом футболе глаза не смыкает, о миссии важной сердце тревожит. Только на следующий день жара устанавливается. И народ обливашки расчехляет. Выливает измягких флаконов в кастрюли шампуни мамаш, протыкает в крышках дырочки шилом — и тут же на улицу! И битвы опять — теперь — водяные!

Мамин заграничный шампунь вылит в кастрюлю, где только что тушились маслята. Потому Женя Мишин наказан — никакого футбола! «Вечером будешь со мной читать про Печорина. — Не, давай диафильмы! — умоляет наказанный шкет, надоело ему мамино чтение, и тут же бьет ладонью по лбу — остолоп! Какие еще диафильмы! Приезжает воронежский «Факел», вечный враг нашей «Искры»! Весь город стоит на ушах, поедет на матч!

И к вечеру Длинный, посаженный дома, с глубокой тоской наблюдает тянущуюся к оврагу мужскую толпу. Там, над оврагом, вдоль части можно срезать путь к стадиону. Гуськом, в одиночку и большими компаниями идут через рощу мужики с авоськами с пивом. А вот и ребята, собрались под окнами, ждут.

«Ма-ма, ну ма-ам!»

Мать машет рукой напоследок: почему ты не взял флакон из под шампуня-то нашего? Зачем тебе польский сподобился?

Мама! — возмущается Длинный, — ну ты же сравни как давится польский тюбик и наш! Наш вообще не сжимается, он как полено, а польский ребристый прозрачный мягкий бочок — просто прелесть. И струя длинней чем у всех!

 

«Тебе твой водила новый подарит, еще привезет, фармазонщик. Ишь, завела ухажера-мажора, — бурчит с кухни бабуля, гремя звонко тазом. Карпов ей принес знакомый рыбак. Бабка карпов в тесте готовит. — Отпускай уже сына, ребята, вон, ждут».

Мама! — укоризненно мать отвечает и машет рукой, что ж, беги.

И Длинный — мигом — через десять ступенек — на улицу!

Матч, матч, матч! Битком набитые трамваи еле плетутся. Болельщики связками бананов висят на боках, на дверях, что не могут закрыться. А команда детей — оврагом, оврагом, через дамбу, в обход «Спартака», к забору у стелы высокой с орлом, парящим на чашей с трибунами. И — облом! Не пройти им к заветной дыре, впадине земляной, над которой железные копья ограды ровно стоят. Милиция цепью там выстроилась, ходит, смеется и шутит. Видит детей — пальцем грозит. Что ж, идут ко главному входу, к воротам помпезным, где контролеры стоят, что квитки отрывают. Становятся у него, ждут с печальными лицами. Видят в узком проходе, как зеленеет ровное поле — где еще такую поляну найдешь! Бегают молодчики в красивых футболках — в городе такой и не встретишь! В начале второго тайма пожилой дядька в черном мятом пиджаке, со значком ветеранским и с повязкой на рукаве, тихо отодвигает ажурный барьер — валите, но быстро. И хлопцы — бегом на трибуны, а те забиты битком. Народ сидит на ступенях, пьет пиво в бутылках, есть рыбу, орет, не пускает! Ничего, проскользнем, место найдем. Главное-то, кто сегодня вратарь? Неужто «Ваше Сундучество?! В рамке — не Городов?! Значит, просрем...»

Плотно детство летит, скоро школа — все успеть нужно. Нету времени думать о Тени!