Длинный и небо. 23

— Судьба-хутьба, нет никакой судьбы, — поморщился Чашкин, переводя взгляд с начавшего ерзать Космоса на совеющего Павла.

— Нет, есть.

— И в чем?

— Когда не живешь как хочешь, а живешь как можешь. — монотонно сказал блондин, глядя в землю, потом вдруг резко, не в такт словам развернул ладони к компании, — потому что как хочешь — не мо-ожешь, 

Вздохнул.

— И просто — жи-вешь.

— Кругом люди, а они на своем настаивают! — пискнул Космос, пошмыгивая носом.

— Типа сестры — люди? — прищурился Чашкин. 

— И сестры. И братья. И покойные, — вздохнул блондин.

— Причем тут покойные? — Чашкин поковырял пальцем в зубах

— От покойных — сила. Когда, — Пашка опять сделал длинную паузу и повертел руками, словно вытягивая из себя застрявшую речь, — он к отцу... съездил на упокоение, он... усилился. Зажил... на по-олную. 

— А как это? Покажите и я хочу, — шмыгнул носом Фриц и улыбнулся.

— Во-во, как без бабосов жить на полную, без них жить на полную нельзя! — веселился щербатый напарник.

— А он — мог. Потому что — папа...

— А я думаю думку так. Обычно хочешь одно, а можешь вполовину, если не в десятую часть, — встрял Анатолий, и хлопнул пятерней себя по расхристанной полосатой груди, — А выпью, и прилив сил!

— Ну? — Пашка повернул лицо к Тольке. Тот подбоченился, положив короткую руку на пояс. 

— Сразу хочу кого-нибудь грохнуть!

И глянул на Бурого. 

— И что?

— Ты про мертвых сказал, что там сила. А я говорю, что сначала сила, а потом... — Толька весело почесал под тельняшкой, — кто-то покойный!

«Толька еще не дошел до кондиции» -

— Сила — от памяти. Жека поэтому знал, что может. Может — все. Он... и выбрал — все. Ни от чего — не... отказывался. А так — нель-зя. Жить надо — вполовину. Потому что, — ткнул указательным в небо, — выбираешь...

Пашка снова завис, стоял, глядя в землю и сопел.

— Что «выбираешь»? — не утерпел Чашкин.

— Не «выбираешь», а вы-би-ра-аешь. Отпущенную — норму. Вот это и есть судьба, — на этой невнятной сентенции, утомившийся от философского диспута блондин нагнулся к могиле за стаканчиком.

«Мы-х! — подосадовал Бурый, уже приготовивший новую пространную речь о важности здоровья, но хвост темы как бы поманил, повилял и исчез. 

— Сам себя сглазил паря, — покивал Анатолий, потирая замерзшие руки, — жаль, не поговорили напоследок. В одиночестве отошел,

Космос задумчиво приоткрыв рот, переводил взгляд с одного на другого.

— Не проставился. — хмыкнул Фриц. 

— Если бы знал, что отойдет, сто пудов бы проставился, — Анатолий запустил руку под тельник и принялся шумно чесать над пупком — телогрейка заколыхалась, полоски тельняшки завихлялись. 

— Бухали бы как перед дальней дорогой, — задумчиво кивнул Пашка.

«Вот опять же — перед дорогой! А что “перед дорогой”? Какая тема?»

Толян перестал чесаться, сунул ладони в рукава, словно в муфту. 

— На чистоту говоря, судьба — сам человек и по шляпе живые-мертвые. Все от человека зависит.

— Нетушки, не-е! Все зависит от промысла, — теперь уже Космос ткнул пальцем в небо. Он еще не дошел до кондиции, когда духовность торпедировала любую тему, центры еще не расслабились, однако направление беседы казалось столь соблазнительном, что он не мог не намекнуть на свою сверх компетентность, — вот ангел... сподобит ангел-хранитель — и получится, нет — и все.

— Что «не получится»? — развернувшись баранкой рукавов к Космосу, слегка отклонившись назад, промолвил Толян.

— Без промысла — нету судьбы. 

— Хорош гнать, промысел, судьба. Елки-моталки, что вы дурите бошки? 

Круглое лицо Чашкина сморщилось, словно его обильно полили лимонным соком, глаза превратились в щелочки, и он молитвенно поднял руки к небу.

— Жить надо в нормальной стране, с порядками, сервисом, с дорогами, с банками, чтобы кредиты бесплатные. Это здесь мы напостояне озираемся, как бы кирпич не упал, или как бы на бабки не поставили. А в Германии кирпичи не падают! Там за порядком полиция следит, и не как наши, что лишь бы бабосы вытянуть, там в банках кредиты суют, под один-два процента, только крутись! Там все по расписанию транспорт, автобусы, электрички. И люди живут, а не выживают! Это мы тут связи ищем, крышу, потому что знаем своего брата, ему паленое подсунуть, травануть, объе... ать, — святое дело, а там люди кайфуют и с ними ничего не случается! На пенсии путешествуют по миру, — Чашкин зло ощерился и повернулся к стеле, — правильно? Тебе ж тоже так показалось? — качнул стаканчиком, утвердил, — ему тоже так показалось.

Народ опустошал стаканчики. Космос переступил с ноги на ногу, в задумчивости поводя глазами. Из-под кепи беспорядочными жжеными стружками в разные стороны света выползала нечесаная волосня. Глаза же, обратил внимание Бурый, как-то сразу вдруг стали большие и темные, словно от внутреннего давления. Какого же характера оно было? А вот какого, тут и думать не надо: беспринципный, ведомый, щуплый малец, после встречи с чертями решил, что это его будущая смерть. Все так вот и будет выглядеть — оп, и стоит их хвостатая парочка с голыми спинами. Что тогда, в рощице у космодрома, он их усмотрел по милости божией, как знак, что его ждет и что роковой встречи нужно избегнуть. И, конечно, здесь могут помочь только в храме, куда духовидец и подался в итоге. Однако, после воцерковления он обнаружил новую массу руководящих моментов, неучтенных им прежде, фатально влияющих на праведный путь! И, соответственно посмертное определение в ад или в рай. Больше всего потрясал полный учет речей и деяний. И в особенности речей! Если в деяниях еще как-то можно вывернуться — загулял, подворовал — тут успеешь покаяться, то болтовню в суете как упомнить? А ведь за похабщину придется сковородки лизать! А за ложное слово — вообще!.

Оттого-то и говорил патефоном заевшим хитрый сварщик по прозвищу Космос!

Но то — до водяры. По пьяни же — отпускало. Потому что творимое в состоянии риз крыло все, что в эту пьянку включалось: чревоугодие, сквернословие, пустословие. Да. После исповеди никаких беспокойств за последствия пьянки Космос не чувствовал. И потому только теперь — когда мысленно оценил количество выпитого — а было уже не меньше бутылки, что точно уже было пьянством и шум в голове, и легкость в руках — заговорил покровительственно, невольно копируя Бурого. А все рядом считали, что дело в каких-то там «центрах»!

Ха-ха.

— Он в тридцатник зарыться в землю собрался, сказал, что зароется, и, значить, и сам срок себе положил. Длинный клятвенный был, что обещал, то и делал...

— Он и бабам выполнял обещания? — перебил Чашкин, не сдерживая щербатой ухмылки.

— Ну да! — засмеялся Толян, а за ним — остальные. Но Космос, качнувшись вперед, невозмутимо продолжил словно с амвона.

— Перед нами не только черти идут, но и ангелы, что хранители. Хранитель услышал его слова... и забрал, чтобы слово совпало... — тут мелкий растрепа в бейсболке запнулся, показалось, немного напрягся, поглядев на Фрица, потом на Толяна и Павла. Фриц недовольно покачал головой, а неподвижные лица Толяна и Пашки, как показалось, приобрели фаянсовый отблеск.

Космос сглотнул и продолжил.

— Ну вот... Ну вот, нельзя клятвенным на себя наговаривать. Ангелы слышат, и решают забрать клятвенника от чертова свидания, потому что хвостатые — тоже... Слышат. — Космос снял бейсболку, пригладил волосы, надел ее как положено, козырьком вперед. Блондин вздохнул, а Толян сделал кустистые брови домиком, шумно катнул на бревнистой шее незаметный кадык «гххм-м», -

— Все решают за нас, — тихо сказал Фриц, подобрав с плиты проволочную конструкции, показал на Чашкина. — А невезуха карма или чего? 

Встрепенулся и Чашкин.

— Да, чего ж мне теперь делать-то если все по его? — кивнул на Бурого, — Как мне фарт вернуть?

— Надо к батюшке сходить чертей отпугнуть, они близко к тебе стоят.

— Не, в задницу попов, что-то другое давай, — поежился Чашкин.

— Хочешь хлеборезку тебе ломану для лечения кармы? — предложил Анатолий, искря глазами из темных мешков, и хлопнул кулаком о ладонь, — как ты в свое время Евгению? 

— Зачем, что это даст? — нахохлился Чашкин.

— Тебя — простят. — сказал Павел.

— Ты ему сломал, теперь тебе ломают. Равновесие в карме, ты мне — я тебе, — Фриц улыбнулся, сделав ямочки на щеках.

— Во сказанул «простят»! Это за простую ломоту? Никогда прощение так не зарабатывается! Оно по милости дается, после поста, исповеди, а за ломоту никак оно не приходит! Если бы я за то, что ломался фарты ловил, я бы уже давно стал бы как... принц! — 

Сварной весело крутил козырьком по сторонам, — Ты мне, я тебе — нет, нет никогда. Я сколько раз... и горел, и под машиной был, и с крыши падал... 

При упоминании крыши Пашка и Афганец переглянулись, притом Толян еще и почмокал губами. Год назад в особняке одного скороспелого богача, на его решетчатом балконе сварщику нужно было несколько раз ткнуть электродом в треснувший штырь. работал Страховал л его Анатолий. Держал-держал, и вдруг отпустил. И сварщик упал, раскроив в лохмотья лицо..

— Уо, рыбкой! Хорошо, в маске... амортизация, а то бы — вообще!

... и сместив кожу на черепе, отчего оттопыренные ушки его оказались на разной высоте, если зафиксировать его голову в кепке и внимательно присмотреться.

— А после заправки ракеты чуть не курнул, только дружок опередил, затянулся. Нарушил инструкцию и... — Сергей шмыгнул носом.

— И чего?

— И сгорел. — ответил за сварного Толян.

— Вспыхнул, как свечка. А я уже ко рту зажигалку поднес. С тех пор курить больше не могу. А голова у меня загорелась как, помните?

И перебивая друг друга, бригадные поведали историю как они срыли с пункта ради халтуры на гаражах, как на шапочку сварному плюхнулся расплавленный битум, и тот в шоке стремглав бросился бежать непонятно куда. Чувак бежит по улице, а голова горит факелом.

— Диво было. Только в кино такое видал.

— А я ж боли не чувствую! — прижимая по-птичьи лапки к груди, радостно вещал Космос, — А вы подумали, что у меня башка раскололась! Только как битум за шкирку потек, понял, что горю.

Потом пламя прожгло шапку, и Космос начал себя охлопывать руками, заляпал битумом одежду и загорелся весь. Тут его нагнали Пашка с Толянам, повалили и сбили пламя. Но «скорую» все равно пришлось вызывать. Ожоги были на шее и руках. А в больничке к нему пристала инспекция, а Длинный его отмазывал.

«Ходил и нервничал. И чего?! Да и ничего, смотри, стоят, ржут! Все им нормально, собакам!» — Бурый со злостью самолично плюхнул себе водяры, выпил, утер губы.

— А на стройке, как на высоте током ударило. Если бы не страховка...

Да, наряду с религией хвастовство в невольном каскадерстве было непременным коньком сварного в застольных беседах. 

Космос сам рассказывал, сам первый и хохотал, выставляя в треугольнике мелкие резцы — брезентовый козырек над вечно виноватым лицом ходил взад-вперед, словно клюв. Наконец, выговорился, — Вот как, если баш на баш, я бы богатый был, что вообще.. А Длинный наговорил на себя. И.. накликал. Нельзя шутить.

Развел птичьими ладошками и замолчал. В задумчивости молчали и остальные. Бурное вступлением в базар заикающегося молчуна с темой чертей, ангелов, предопределения наводило на новые мысли, каждого на свои. «Ишь, впереди нас идут невидимые черти. И ждут нашего конца, и труба, если ангелы вовремя не вырвут душу из их лап. Ага! Тута живые ходят, руки почесывают!» — подумал Бурый, быстро поводя взглядом по замолчавшим. Но зато народ с хохмачества слез. Вовремя, право, что и использовал будущий мастер, он поправил кепку и ринулся в бой. Потащил на себя конец одеяла беседы.

— Наговаривай, не наговаривай, а спалил друган здоровье бухлишком да бабами. Про юбилейную дату по всякому говорил, — Бурый теперь выговаривал изображению словно учитель, — А помнишь, что мне сказал-то? Доживу — возьмусь за ум — вот что сказал. А, ну вы помнитя ж?! Вы тожа жа слышали? — Бурый на миг обратился к собравшимся, ища поддержки, и снова — на гравировку внимание, — А до тридцатника кто за тобой приглядит? — подпустил в интонацию в манере безутешной вдовы, — Тут жа симптом запустил и получай патологию. Ладно бы работягой служил, но сам жа ведь медик, да при папаше блатном. Все тебе говорили — следи за здоровьем, смори за собой! Да! Я же перьвый ему завязать предлагал, а покойничек что? Все на хаха. Проскочим, не сцы! Вот — проскочил, под землю и заскочил.

...Опять почувствовал, что работает вхолостую, но опять остановиться не мог. «Да будь что будет!» 

— Отчим даже мне, стороннему чуваку, с диагнозом помогал. А родному-то сыну? На кой ляд он в очередь встал на операцию? Один звонок и в тот жа день бы под нож! И вены бы вырезали и хорошие прокачали, аспаркам бы попил для тромбозного разжижения. А ты? Так что... тридцатник — снаружи густо, внутри — пусто, беречь себя надо...

И снова затомило, заколола, сжало горло. И вдруг снова словно изломилось в воздухе прозрачное зеркало, и увидел мастер себя взглядом чужим, только теперь не одного уже Павла, а и прочих — через Тольку и сварщика — да, да, себя самого: круглощекого, растерянного усача, закидывающий их тучей бесполезных словес! Забрасывающий, хотя смердящий осадок предательства мерзостной лужей качается возле него, на уровне плеч и голов. И словно осенний, медленный снег, — с ужасом замечал Бурый, — слова улетали и растворялись, не касаясь поверхности лужи. Да, словно медленный снег в жарком воздухе, не оседали даже водой!

Ничего материализованной проблеме не делали! Висела она, как впервые!

Парни стояли, зевая и пряча ухмылки в горстях, которыми прикрывали рот, тихо общаясь друг с другом.

Бесполезно! Бесполезно!

«Потому что небо. Потому свысока и смотрят» — загадочно прошелестело рядом. 

— Да ладно, не глуми, — прошептал одними губами мастер, наблюдая исчезающую над могилой лужу, — не бывает так. Показалось. Правда же?

«Так ли?!! — повторил свой вопрос непонятно кому и задумался. Одна секунда, вторая, — «Ну где вы, подсказчики, кто лопотал мне про стрелку и блат?! Куда подевались?! Хоть что-то родите!»

Но молчали, ушли, исчезли, испарились, словно и не было! Как скинул все козыри — улепетнули. Запасы выманили, в западню завели и сбежали!

Совсем он остался один.

Даже нет! Не один! Вообще нет его! Опять он исчез, как в самом начале! Растворился, разлетелся на части! Эта лужа бывшая — это же самый и он! Как снеговик, в тепле изошедший водой! Или так — разорвали его! Здесь был весь Бурый разорванный — здесь — над могилами!

Посмотрел в стакан. Допил блестящий на дне остаток, не почувствовав горечи. Нагнулся налил еще — и еще выпил. Поймал на себе удивленный взгляд Пашки и странно спокойный сглатывающий шепоток Фрица.

— Куда гонишь? После раскодировки нужно без фанатизма. 

«Не! Живой, живой! Фрицу — бандюгану — живой! Бандиту? А хоть бы и так!» И сознание вернулось. Кресты, доминошки черных обелисков. Стальные трапеции с наклеенными фотографиями. Все было на месте: мертвые внизу, живые вверху. И Длинный, непонятной адресности, что был вроде прахом в яме, а по факту живее живых. 

Бледное солнце плыло холодной круглой тарелкой. Целило сесть на кладбищенский холм. Галки и вороны прыгали по витым крестам и каменным памятникам. Мелкие ели хвойными островками зеленили могильный пейзаж, обещая в будущем вырасти в бор....

Природа подводила свои контуры холодным дыханием, словно женщина кисточкой — брови, ресницы. Облака замерли словно лакеи в ливреях, отливающих желтым. Кого-то ждали они, облака. «Кто-то вот-вот и придет» — замерли в позолоте на цыпочках. 

— Здоровье ему теперь ни о чем, — Чашкин, и похлопал по камню, — осталось от Якима лопух да крапива. Могли бы фирму открыть, раскрутились бы. 

— Крутись не крутись, а все равно свезут на седьмой километр, — сказал Павел угрюмо.

Космос поправил на груди ремень, пощупал подсумок как ножны. Народ покосился на недомерка в черной куртке и матерчатой кепке: снова начнется?

А как же!

— Длинный крещеный, причащенный, и грехи ему отпущены. — подтвердил опасения Космос, — Он вознесся духом и наверху блаженствует...

— Наверху? Фиг тебе, категорически! — властно прервал Толян, — он же тут с пятницы бродит, так ведь, господин мастер?

Бурый опешил от провокации, но спас Космос, не дал ей ходу, сам закусил удила!

— Вот — не факт, — терпеливо объяснил, — сейчас дата неуставная. Мы же для них — оставленные, а они для себя — вознесенные, и с если сходят с неба, то не по прихоти нашей, а по единственным дням. Даты памятные, субботы родительские. Думаешь, там сел на автобус и тута? Им же обратно... спускаться запрещено, запрещенный ход. — повторил Космос, — Они не могут запросто. Причина должна быть. 

— Ну, Жека-то ход отыскал, как мы понимаем, — подвигал бровями Толян и сделал ладонью что-то вроде нырка, — свидетель имеется, да?

— Я знаю, где Длинный, — Павел сделал рукой козырек, другой махнул на северо-запад, — он сейчас на трассе занят. Он сейчас снимает покойных плечевух. То-олстых. 

— Определенно над Минкой, — радостно закивал Анатолий, прекратив опасные намеки, — предполагаю, что над Стабной, у мотеля, где их панель.

— А вот интересно, снимает плечевых что сами отошли, или которых того?

— Конечно, которые того. — кивнул Павел, — те, что ушли в форме и преждевременно.

— А таких-то полно, расходный материал, да, братан? — Чашкин опять ощерился и хитро посмотрел на посвященного в тему водителя, что невольно поморщился — неуместное замечание. И вообще...

Фриц отвернулся, сплюнул за чужую могилу.