Данилов моей мечты

Лепехина нежно покачивало под размеренный перестук колес. «Отпуск. Наконец-то!» — сквозь сон думал он с наслаждением.

Лепехин любил поезда: только в них удавалось отдохнуть и отоспаться. В последние дни он здорово замаялся. А чем он замаялся? Хм. Процесс провожания его в отпуск и пьяненькие лица коллег Лепехин помнил, пусть и фрагментарно, но вот где и кем работал… Хорошо же вчера посидели. К черту работу. Отпуск!

Похмелье на удивление почти не ощущалось. Надо бы привести себя в порядок и раздобыть завтрак. Усилием воли Лепехин разлепил глаза и приподнялся на локте. Ого!

Купе оказалось двухместным и суперфешенебельным.  Всё новенькое, отделанное лакированным деревом и кожей. Над пустующей соседней полкой висел телевизор. Попытка вспомнить, как он вчера в это суперкупе погрузился, обернулась неудачей. Странно. Лепехин был уверен, что покупал билет в плацкарт.

В дверь вежливо постучали.

— Разрешите?

Лепехин разрешил, и в купе побряцивая вкатился сервировочный столик, а за ним крупненькая, но миловидная проводница.

— Доброе утречко, Сергей Владимирович! — проворковала она. — Я вот вам яишенку и чайку с лимончиком. И блинчики с клубничкой, вы же любите блинчики?

Обычно Лепехин с перепою любил пиво и подрыхнуть, но сейчас, озадаченно наблюдая за хлопотавшей перед ним теткой, он с удивлением обнаружил, что любит блинчики с клубничкой.

— Вы просто добрая фея, — пробормотал он.

— Ой, — фея игриво улыбнулась. — Можно просто Снежана.

Заигрывает с ним? Да ладно. Лепехин скосился на зеркало, ожидая увидеть обычную мятую харю, но увидел довольно бодрого себя, гладко выбритого и как будто даже слегка помолодевшего. Хм.

— А скажите, я вчера это… не буянил? — почему-то ласковое отношение и комфортное купе натолкнули его именно на такой вопрос.

— Ну что вы, — хихикнула Снежана. — Совсем наоборот. Хорошо, что вас жена провожала. Ой, а какая она у вас хорошенькая и заботливая — я, знаете, даже позавидовала вашему счастью.

Она мечтательно закатила глаза, а Лепехин поперхнулся яишенкой. Заботливая? Это в смысле не прибила за пьянку? Как-то это все… странно. Очень. Очень странно. И купе это, и вообще. Захотелось выйти куда-нибудь прочь, на воздух.

— Снежаночка, а какая у нас ближайшая остановка?

— Так Данилов же, — словно удивилась она. — Через пятнадцать минут.

Данилов. Что-то знакомое.

***

Да, конечно, знакомое. Небольшая станция с огромным количеством путей, стоянка сорок минут и толпа бабок, курсирующая вдоль поезда и галдящая наперебой: «Картошечка! Огурчики! Котлетки! Пирожки!»

Лепехин достал сигарету из пачки, задумчиво помял ее в руках и засунул обратно: курить не хотелось. Все-таки похмелье.

— Бабуль! — окликнул он ближайшую бабку.

— Агриппина Семеновна! — возразила та. — Чего, милок? Картошечка? Огурчики?

— Пиво где у вас тут купить?

— Так вон же, запоминай, — показала Агриппина. — Вдоль забора и мимо Петровича в ворота, а тут слева увидишь закусошную.

Петровичем она назвала полицейского, охраняющего вход на привокзальную площадь.

— Обратно через вокзал, — предупредил Петрович.

Лепехин попросил две светлого и хлопал по карманам куртки в поисках кошелька, но кошелька не было. Телефона тоже. Вот это совсем нехорошо. К счастью, в кармане брюк нашлась мятая тысячная купюра.

— Две в подарок! — улыбаясь, молоденькая продавщица протянула ему целую связку.

И тут какая-то чертовщина. Лепехин вышел из закусочной с твердым намерением прикончить одну банку немедленно — может, тогда мозги встанут на место и мир вокруг перестанет быть странным. Но не успел — дорогу ему преградил человек в военной форме.

— Лепехин Сергей Владимирович? — констатировал военный.

Лепехин настороженно кивнул.

— Майор Кожемяк, — козырнул военный. — Парашютные войска Российской Федерации.

— Кожедуб? — переспросил Лепехин.

— Лучше Кожемяк, — попросил майор.

— А есть такой род войск? — засомневался Лепехин.

— Вот и я то же самое говорю! — возмутился майор. — Да разве бабам объяснишь? Больше ничего не смущает?

— Вроде нет.

— Тогда приступим. Вот приказ о вашем зачислении в 119-й гвардейский парашютно-десантный ордена Александра Невского полк, элитное соединение в составе военно-воздушных сил Российской…

— Погодите-погодите! Какой еще приказ? С чего это?

— Это вы погодите, а у меня все зафиксировано. Вот, пожалуйста. Осуществить заветную мечту… Прыгнуть с парашютом… С детства… Пожелание номер такой-то от такого-то такого-то… Вот число и печать. Синяя! Всё есть, так что не надо тут. Собирайтесь.

— Да никуда я не собираюсь собираться! — заорал вдруг на майора Лепехин. — С ума вы тут что ли все посходили? Я в отпуск еду! Че творите-то вообще? То в купе меня засунули, то кошелек дернули, эта еще… с блинчиками своими!

— Снежана приходила? — уточнил майор.

— С блинчиками!

— Да какие блинчики, — отмахнулся майор. — Хотя вздор, блинчики зачетные. Книжку читали?

— Какую книжку?

— Понятно. В шахматы играли?

— Играю, разряд есть… — притих Лепехин, устыдившись своей вспыльчивости.

— Так-так-так. Что-то с последовательностью напутали, похоже. Ну ничего, разберетесь, — пробормотал майор, почесывая переносицу. — А пока прошу извинить меня за накладку, до свидания и хорошего дня!

Он снова козырнул, лихо повернулся и пошагал в направлении города, насвистывая что-то не соответствующее званию. Лепехин ошалело смотрел ему вслед, пока не вспомнил про поезд.

Бегом кинулся он к уже знакомым воротам, наткнулся на Петровича, чертыхнулся и побежал через вокзал. «Не успею» — думал Лепехин, но успел. Поезд его ждал.

— Ну что же вы, Сергей Владимирович, — ласково журила его Снежана. — Вы уж нас так не пугайте, на часики посматривайте. Как же мы без вас поедем?

Лепехин, насупившись, молча прошмыгнул в свое купе. Достал пиво, залпом осушил одну банку и открыл вторую. Когда он шел по вагону, заметил еще кое-что, и это было совсем ни в какие ворота.

***

«Это совсем ни в какие ворота», — думал Лепехин. Он взял лист бумаги, выписал в столбик все странности этого утра и теперь пялился в нумерованный список из десяти пунктов, пытаясь уловить между ними связь.

«Кстати, может быть, я статист или, прости господи, копирайтер?»

Единственная версия, которая хоть что-то объясняла — майор и проводница в сговоре и чего-то от него добиваются. Поселили в специальное купе (тут наверняка жучки повсюду), украли кошелек и телефон, заговаривают зубы и… И дальше версия заходила в тупик.

Похитили его? Зачем? И почему стёрли из памяти про его работу? «Я шпион!» — охнул Лепехин. Да ну, какой из него шпион. Да и не стирают так память: «тут помню, тут не помню».

В дверь постучали.

— Войдите, — напрягся Лепехин.

В купе заглянул старичок в смешной панамке и шахматной доской в руке.

— Партейку не желаете? — спросил он и потряс доской в воздухе.

— Какие к черту партейки, — скривился Лепехин, но тут же опомнился. — Стоять! А ну заходи!

Дед приробел, но бочком втиснулся в купе и осторожно присел на край полки.

— А ну рассказывай! На майора работаешь? Он там чего-то тоже про шахматы…

— Н-никак н-нет, — пролепетал дед. — На председателя. Агроном я.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась всегда улыбчивая голова Снежаны.

— Вы чего шумите, мужички?

— О, и эта здесь. А ну-ка, заходьте тоже!

Дверь распахнулась шире и впустила Снежану целиком.

— Состоите ли вы в сговоре с майором Кожемяком? — начал допрос Лепехин.

— Кожедубом? — переспросила Снежана и поморщила лоб. — Нет, не припомню.

— Как вы объясните, что в вашем плацкартном! вагоне прямо посередине устроено комфортабельное купе и что в нем еду я?

— Откуда ж мне знать? — она деланно надула губки. — Это к начальству. Может, пожелание такое было, чтоб с максимальным комфортом…

— Стоп! — перебил ее Лепехин. Что-то важное промелькнуло. Пожелания… майор… шахматы… Да!

«Ну, чтоб с максимальным комфортом!» — так и говорил вчера Семёнов. «Да какой комфорт, плацкартом до Зеленоборска ехать больше суток», — посмеялся тогда Лепехин. «Ничего не знаю, мое дело пожелать!» — не уступал Семёнов. «А я желаю, — вклинился в разговор Михальченко, — чтоб нашелся тебе попутчик, который смог бы тебя уделать в шахматы! Ах-ха-ха! Да-да. Не сердись, Серёг, это ж считай комплимент!»

До Лепехина стало доходить.

— Простите, — пробормотал он виновато. — Я, наверное… Мне надо подумать. Одному.

Дед незаметно испарился, а Снежана снова приветливо улыбалась.

— Конечно-конечно, Сергей Владимирович. Остановка через час, думайте себе спокойно.

— Какая? — машинально спросил Лепехин.

— Так Данилов же, — опять удивилась Снежана. — Вы хоть  запоминайте.

***

Час от часу не легче. «То был утрешний Данилов, а это обедешный», — пояснила Снежана.

Лепехин рассеянно побродил по перрону и купил картошечки с огурчиком у Агриппины. Сдача с утренней тысячи пропала, но в кармане он нашел ещё одну такую же мятую купюру.

Пообедав, Лепехин снова взял карандаш. Поделил лист пополам и выписал в левый столбик всех своих коллег, пятьдесят две штуки. В правый он, положившись на память и здравый смысл, стал вписывать их пожелания.

Вовка Максимов — с этим легко, он всегда говорит один и тот же тост. «Желаю тебе самого главного… (далее следует продолжительная пауза, Вовка тянет интригу до последнего) — здоровья!» На здоровье Лепехин и впрямь не жаловался. Зря подшучивали над Вовкой, полезным человеком оказался.

Старая ведьма Калыгина, конечно, пожелала бросить наконец курить, ха-ха. «Чтоб хер стоял и деньги были», — пошляк Левкин. С хером пока непонятно, а про деньги не сбылось. Или сбылось? Лепехин сунул руку в карман и извлёк из него очередную мятую бумажку. Потом ещё. И ещё. Расправил, рассмотрел и на всякий случай записал номера.

Когда поезд остановился в вечернем Данилове, Лепехин уже вспомнил больше половины пожеланий, но хоть убейте не мог понять, какая падла и зачем захотела катать его из Данилова в Данилов.

— Надеюсь, ночного Данилова у них нет, — усмехнулся он, готовясь ко сну.

Ночного у них не было. Дверь купе лязгнула и отъехала в сторону, открыв уже знакомый женский силуэт.

— Женя, прости, ничего не могу с собой поделать! — выпалила она, рванув на груди блузку.

— С-серёжа, — поправил Лепехин, пятясь в угол.

— Женя это мой муж, — пояснила Снежана и щелкнула дверным замком.

Она ушла через два часа. Оставшись один, Лепехин почувствовал себя глубоко несчастным.

***

Утром он уже не сомневался, что следующей станцией будет Данилов, но в отчаяние не впал, а решил во что бы то ни стало разгадать этот коварный ребус и разорвать порочный даниловский круг.

Лепехин рассудил, что эффект от пожеланий скорее всего ограничен. Невозможно быть вечно здоровым или каждый день получать бесплатное пиво в закусочной — и то, и то когда-то закончится. Может, и Данилов закончится, когда исполнятся все пожелания коллег?

Перво-наперво он четырежды проиграл в шахматы старичку в панамке. Довольный, тот сошел в обеденном Данилове. Там же Лепехин познакомился с приятной дамочкой и профлиртовал с ней до глубокой ночи.

Когда дамочка на цыпочках покидала его купе, Лепехина снова охватила вселенская тоска, о причинах которой он уже догадался. Савенков, гад! Лыка не вяжет, а всё туда же. Сам-то понял, что сказал? «Чтоб, значит, каждую… ик! ночь… ик! Чур меня, зараза! И чтоб разные… и чтоб ик! Ух! Но! Чтоб счастлив был только… ик! с женой!»

Так потянулись дни.

Лепехин развлекался как мог, ни в чем себе не отказывая. А вдруг какая-нибудь светлая голова пожелала ему обожраться мороженым или перепробовать все сорта одинаково кислых даниловских яблок?

Однажды он полдня сидел у окна, считая столбы между обеденным Даниловым и вечерним. Другой раз заметил, что пассажиры вагона сменяются где-то помимо Данилова, и спросил об этом Снежану.

— Ой, Серёженька, — зашептала она, оглядевшись по сторонам. — Ты бы знал, какая кутерьма происходит, пока ты спишь! Только бывает закимаришь, и мы — вжух! вжух! Носимся по маршруту как угорелые. Стоянка пятнадцать секунд, вытолкнули народу сколько успели, кто успел — запрыгнул, и снова — вжух! Бывает, до самой Воркуты успеваем за ночь слетать.

— Да как же это? — удивился Лепехин. — А что же люди?

— А что делать, солнце мое? Так надо, значит.

Кому надо… Ради чего… Ладно бы высшая цель была у этих пожеланий. «Чтоб на время отпуска вы, Сергей Владимирович, напрочь забыли про работу, но нас забывать не смейте!» — Вот это что за перл, зачем? Ты не могла пожелать, чтоб войн не было, или чтоб все были сыты и здоровы? Почему люди желают друг другу всякую чушь? Ну кроме Вовки Максимова, конечно.

На следующий день Лепехин взял такси и прокатился по городу. И как раньше не догадался? Со временем он посетил оба даниловских памятника, картинную галерею, тюремный замок и музей снайпера Шарапова. Потом купил байк и сгонял на пляж. Моря в Данилове не было, но пляж, слава Синициной, был.

Иногда он опаздывал, и тогда Снежана строго на него посматривала. Чтоб не гневить ее, вечером Лепехин старался пораньше вытолкать из купе очередную пассию и вовремя лечь спать.

В его списке оставалось одно не вспомненное пожелание — Кузякиной. Интеллигентная, культурная женщина с тихим голосом — Лепехин мог даже не разобрать, что она говорила сквозь шум застолья, где уж тут вспомнить.

***

Тот день был почти таким же, как и все, за исключением того, что это был день рождения Лепехина. Он немного взгрустнул — не больше, чем разрешало пожелание Ивашова, но достаточно, чтобы не выходить из вагона до обеда. Да и то лишь затем, чтоб купить тортик для Снежаны и договориться с Петровичем насчет шашлычка вечером.

В кондитерской было пусто: местные толпились у поезда, галдя про пирожки и огурчики, а проезжающие — в закусочной напротив. За прилавком тоже никого не было, и Лепехин в ожидании осмотрелся. Два столика, мягкие кресла, полки с книгами. Уютно здесь, хоть и простенько.

Он подошел к книгам. Ого! В углу полки притаился затертый томик Стругацких, совсем такой же был у него когда-то. В детстве он с ним не расставался, но как-то умудрился потерять — наверное, забыл в поезде. Лепехин взял книгу в руки и рассеянно погладил по обложке. Такое чувство, как будто… Да ну нет, не может быть. Он пролистал до семнадцатой страницы и прочитал на выцветшем штампе: «Зеленоборская средняя школа № 1». Офигеть… Она.

Он жадно читал, не обращая внимания на посетителей, забыв про тортик и про поезд. За окнами темнело. Девочка в фартуке и кепочке, застенчиво улыбаясь, принесла ему стаканчик кофе и пирожное, но он читал, пока его не растолкала Снежана.

— Серёжа, ну ты совсем? Нашел время! — и шепотом добавила: — У меня роженица ехала, так мы ее в Котлас отвезли от греха подальше, пока ты тут в трансе был. Никому не говори.

— Именно! — воскликнул Лепехин. — Именно «нашел время»! Кузякина-то мудрая женщина, хоть и бухгалтер. Найди, говорит, Сергей Владимирович, время — книжку брошенную дочитать, на закат посмотреть… Что-то еще говорила, да я не расслышал. И правда, Снежаночка. Бегаем, суетимся, как пчелки — вжух-вжух! А времени нет никогда. А ведь вот же оно, бери!

Лепехин нарисовал руками в воздухе небольшой круг и передал этот воображаемый сосуд, по-видимому наполненный временем, Снежане. Та с сомнением взяла и заглянула внутрь.

— Ведь пожелания — далеко не линейная субстанция! — продолжал Лепехин. — Ладно если оно одно, но и то у него куча параметров: искренность, необходимость, актуальность и так далее. А если их много? Тогда они уже начинают вести себя, как субстанции живые: конфликтуют, ищут компромиссы и находят совершенно немыслимые, но логичные варианты сосуществования! Подумать  только, пожелание «найти время» создало карман времени и пространства, это удивительно!

— Ты прям ученый, — сказала Снежана с уважением.

— Ученый, — хмыкнул Лепехин. — Заведующий кафедры по изучению материализации желаний.

— Неужто материализуются? — ахнула Снежана.

— А ты думала, в сказку попала, — улыбнулся Лепехин. — Вот это вот странное, что с нами происходит — эксперимент нашей кафедры. Жесткий, конечно. В лабораторных условиях гладко прошло, а в полевых, как видишь…

— И что же будет теперь?

— Ну что, — пожал плечами Лепехин. — Вернусь в институт, напишу отчет. Будем думать, как устранить недочеты. Похоже, придется всем объектам задать дополнительные свойства. Черный список расширить. Пересмотреть формулу соприкосновения. Найти причину нарушения последовательности…

Тут Лепехин осекся, потому что брякнули дверные колокольчики и в кондитерскую ввалился еще один посетитель — майор Кожемяк.

— Вот вы где! — с порога заметил он.

Лепехин почувствовал, как сильно соскучился по жене. Захотелось курить.