Отпуск за чужой счет

В Приграничье, на самом краю Междумирья, врос кореньями терем в силу живительную. И смотрит он как в зиму, так и в лето. До людей верста с гаком, а до Богов… те сами появляются, хоть и не звали. Статная белокожая пра-прародительница Мара, богиня смерти славянского мира, заглядывает в горницу через картину. Отдохнуть, чай попить, опытом поделиться. Тяжек труд людей от жизни освободить да по Нави провести. 

Еще один посетитель – Тор. Скандинавский повелитель грома и молнии, страстный коллекционер холодного оружия огромных размеров. И любитель активного отдыха. Раньше он в охотку молотом сугробы таранил, к укрытому снегом зимнему крыльцу тропу пробивал. Однажды так увлекся, что дверь в щепки. Ох, Пров, домовой мой, и ругался. Теперь бегает с дарами по летней тропе и в дверь сначала стучит, а не выламывает. Ковер вот недавно принес, турецкий.

Посмотришь со стороны: милая лубочная картинка. Из трубы дым поднимается, замерзшее солнце спешит в тепло, напоследок небрежно раскрасив снег фиолетовой акварелью. Зато внутри… в дом хоть не заходи, сплошная ругань и недовольство.

Не обращая внимания на перепалки домашних, я снова варила зелье стирания памяти. Не потому, что страдаю от несчастной любви или навязчивого желания купить что-нибудь ненужное. Меня Провушка беспокоит: наверное, плохо ему со мной после отпуска. И уйти не может.

Булькающая загустевающая в горшочке жижа чадила миазмами. Вонь сизой дымкой стекала со стола, но я, с красными от слез глазами и с твердолобым упорством, мешала, сыпала какие-то травки. Творила, в общем. А грустный Пров сидел у затянутого морозной вязью окна, подальше от смрада, и вздыхал:

– Юль, знаешь, нормальные люди два раза в год в отпуск ездят. А некоторые все четыре.

– Ты к другому окну пересядь, там лето показывают, – отповедала я. – Не стыдно? У нас был отпуск уже. Неделю назад как из Турции вернулись! – вот поэтому и варю зелье. На отдыхе среди людей он был таким… живым, обаятельным, современным. В человеческом понимании, конечно.

– Старый ты маразматик! – бесстрашно влез в разговор ковер. – Дай тебе волю, так ты вообще ничего делать не будешь. Загнобил девочку, – повышая голос, продолжил он. – Сидишь на лавке, пока свет моих очей, звезда моего сердца дрянь какую–то варит… Апчхи!

В разгар обмена презрением из дымохода выпала черная от копоти птица. Ошалело метнулась к раскаленному чугунку, сбила тот клювом. Горшок перевернулся – и варево выплеснулось на зашарканный, в пятнах неизвестного происхождения рукотворный шедевр турецких девственниц . Птица забилась в конвульсиях и исдохла. Под вопли ошпаренного ковра я разобрала очередное приглашение Анубиса «Жду в гости».

– Получил, замшелая шерсть паршивой овцы, – обрадовался домовой, не скрывая злорадства. – Прекрасная пери вылила на тебя еще немного грязи, – тут он осекся, ибо сваленный, затоптанный ворс поднялся, расправился. Там, где попало варево, проступил дивный яркий узор. В воздухе запахло розами.

– Что ты понимаешь в милости, варвар с пещерным мышлением, – воспользовавшись паузой, накинулся на Провушку мой заступник. – Я помню цвет шаровар роскошной наложницы, когда она и султан слились на мне в пароксизме страсти. А какой редкий красный цвет лица был у исходящего пузырями наследника, когда его отравили. Я даже знаю, что последний хозяин получил должность благодаря сестре. Высшая милость быть рядом с великими!

Схватив домотканку, я опустилась на колени, тщательно растирая пролитое. Пусть не память, но от пятен и мусора зелье очищает великолепно.

– О, моя драгоценная госпожа вернула мои девять сантиметров! – радовался «потерпевший», когда пряжа, освободившись от векового сора, распрямилась густым бархатом. – Помню, здесь был развод от щербета. Но как чудесно снова стать молодым! И чистым! – немного изгибаясь, он сдвинулся и простонал, – Ооо, еще вот здесь потри, моя совершенная!

Не вмешиваясь в перебранку, я молча закончила уборку, оживила и выпустила птицу. Надела расшитое черным бисером платье, для особо торжественных случаев. И ушла. Молча. Не нравится ему со мной, что ж, мешать не буду. Поеду в Навь, в Египетское царство.

Харон уже ждал меня на берегу, недвижимая серая фигура в сыром тумане. Неряшливый несчастный старик в ветхих одеждах, которому в наказание свернули голову и заставили возить умерших. Но по сравнению с Сизифом, который за изнурительное толкание валуна на гору не получал и таланта, древний лодочник скопил небольшое состояние, взимая дань с каждого, кто решил попасть в Дуат. Кто знает, может, и купит себе воскрешение когда-нибудь.

В Нави несколько царств, самый быстрый способ добраться туда – перекинуть мостик. Но традиция есть традиция. Поплыву по Стиксу, «красотами» полюбуюсь.

Не успела я вытащить из кармана золотой дарик, как к берегу подбежал запыхавшись Пров:

– Юль, если ты к мертвым, то я с тобой. Ты давно мне поездку обещала.

***

Туман стал гуще, невнятные звуки постепенно затихли. На лодку сыростью навалилась темнота, появился запах тлена. Из промозглой черной воды к нам потянулись белые руки. Там и сям всплывали головы с прилипшими кусками одежд. На нас с отчаяньем и ненавистью глядели пустые глазницы.

– Прочь! Убирайтесь прочь! – кричал Харон, ударяя веслом по ослизлым конечностям. – Не волнуйтесь, госпожа, Анубис уже ждет вас.

Вывернутая голова не мешала ему двигаться. Он ловко перебегал с носа на корму, что-то кричал, отталкивал утопленников. Разворачивался, ударял по черепам, порой раскалывая их на части. Успевал крутиться, замахиваться и бить, немного склонив голову. И при этом его чуткое ухо улавливало какой-то далекий звук, зоркие не по-стариковски глаза видели путь между чудовищными человеческими сгустками. Харон вообще работал за двоих, переправлял как египтян, так и греков. Пока его не было, умерших просто сплавляли по реке. Многие, не доплыв до берега, постепенно тонули. Теряли возможность родиться вновь. Силы выбраться из реки уже не было, их останки постепенно растворялись, подпитывая концентрированный первобытный. Но каждый раз, чувствуя плывущую лодку, они обретали надежду спастись.

Как-то равнодушно египетские боги относятся к людям. Доплывут – поможем, нет тела – нечего и беспокоиться. У славян все иначе. Мара жизнь аккуратненько обрежет, до речки проводит. Мост новопреставленному поставит. Замешкался и не успел, так сам виноват – мгновенно сгорит в огненной Смородине, будто его и не было. Зато не мучается и шанс возродиться мизерный, но имеет.

Я давно привыкла ощущать человеческую боль, терпеливо сидела в лодке, не содрогаясь и не плача. Мне жаль неупокоенные души, но это их судьба, часть перехода из одной жизни в другую. Зато Провушка, едва увидев раздувшиеся обглоданные вечностью тела, и дышать забыл. Вцепился в лавку, глаза от страха зажмурил. Руки его подрагивали, голова вжималась в плечи с каждым криком лодочника. Что ж, сам напросился.

Высокий, худощавый, жилистый Анубис в окружении свиты встречал меня на пристани. Из одежды на нем был лишь драпированный на будрах кусок ткани. Как учила меня Мара, из любой холстины можно сделать бальное платье, если правильно подобрать украшения. Мой друг был Богом. И выглядел как бог: на шее красный ошейник, на плечах ускх, увесистое ожерелье-воротник из слоновой кости и небесного лазурита. Пальца украшены массивными кольцами, руки – широкими золотыми браслетами. Его посох почтительно держал  в руках раб, а анкх, ключ жизни, всегда исчезал и появлялся в ладони по воле хозяина.

Невозмутимый, спокойный и обычно безучастный к людям Анубис улыбнулся, подхватил меня на руки, покружил. Как в детстве. Руки сами потянулись потрепать его поросшую шерстью голову, погладить всегда напряженные уши. Я чмокнула его в коричневый нос, обожаю своего друга.

Однажды на празднике Шивы, когда мне было года три, он в шакальем облике провел со мной целый день. Пес тогда был ростом мне по шею, а щенком носился вокруг меня. Подставлял живот, когда раскрашивала хной серую шерсть, добавляя рыжие краски. Щурил глаза от удовольствия, когда неловкими пальчиками цепляла на косматые уши жемчуг. Улыбался всей острозубой пастью, когда на гибкий хвост наматывала звенящие бубенчики. Для меня у Анубиса всегда находилось время, и он научил читать письмена, когда мы гуляли среди древних построек похороненной в веках цивилизации майя.

Время в Нави течет медленно. Это в Египте уже обветшалые пирамиды, истоптанные в пыль ступени, безносые сфинксы. Здесь мы поднимались и спускались по идеально отполированному камню. Перистиль, открытый дворик, окружали гладко отполированные колонны. Роспись на стенах радовала яркими красками. Лишь факелы горели лениво: яркое пламя, как кошка, свернулось в шар, топталось, покачивалось на месте. Я никогда не была в Дуате, и теперь с интересом осматривалась.

Процессия не торопясь шла по лабиринтам коридоров, анфиладе комнат, где лежали штабелями мумии животных: большие и маленькие, ровные и скрюченные. На что хозяйственный Провушка в полголоса заметил:

– Если их слегка подкрасить, то выйдут замечательные шахматы. Помешанные на некрофилии туристы с руками оторвут. А из замотанных в тряпочки крокодилов можно тахту сделать.

– Да, немного иначе себе все это представляла. Почему они и здесь в бинты замотаны? – спросила я у Аннубиса.

– А зачем они мне свободно гуляющие? Время придет, может, кого и выпущу, – усмехнулся друг. – Да просто не успеваю. На кошку тоже надо руки наложить и к Ра переправить. Работы полно, а отдыхать когда?

– О, Юлька, тоже от людей всяких идей нахваталась, – пожаловался домовой. – Птичек ей жалко. Всю живую воду на них извела. Курицу съедим, косточки в кучку сложит, водичкой польет. И та снова бегает, червячков из земли выцарапывает.

Я лишь вздохнула. Дома критика и упреки, в Турции я его раздражала, так еще здесь выставляет меня недалекой дурочкой.

Внимательный Анубис, видя мое изменившееся настроение, вскинул руку с посохом – и стена растворилась в воздухе, открыв огромный колонный зал. В гипостиле стояли, лежали, сидели погибшие воины. Перенесенные сюда с поля боя как есть: с оружием, с запекшейся кровью на ранах. Я видела сваленные в кучи отрубленные руки, пальцы, головы с выпученными глазами… и из всего этого нужно собрать тело:  

– Грязновато здесь.

– Вековая пыль, Юль. Не запнись, – друг поддержал меня за руку, ласково посмотрел и деликатно спросил. – Что у тебя стряслось?

– Из дома ушла, – помолчала я и добавила. – Приютишь?

Бог покачал немного посохом, подумал. Улыбнулся всей пастью:

– Можешь оставаться, сколько захочешь. Пойдем, покажу тебе лабораторию.

– А зачем вообще нужно было делать мумии? Люди в то же тело не возвращаются, – полюбопытствовала я.

– Из правильно забальзамированного мяса до сих пор делают хороший шашлык. Еда в пустыне на вес золота. А кошек в Яви массово на удобрения пускают.

В отдельно стоящем каменном доме с колоннами, который Анубис назвал лабораторией, хранились травы, масла, семена злаковых. Были комнаты, где на полках в больших глиняных кувшинах в масле или меде плавали чьи-то кишки. Отдельный зал вмещал многоярусные стеллажи для хранения сердец. Рабы пересыпали их кристалликами стиральной соды и складывали, завернув в льняное полотно.

Здесь было на что посмотреть. Настоящий анатомический театр, специальные печи, весы… А я снадобья варю в махоньком чугунке в углу за печью. Провушка кричит, что и этого много: не получится из меня целителя, баловство это. Лучше бы нить пряла да половики ткала. А так, только мусорю. Хотя все наколдованное он вопреки запретам продает людям, на эти деньги мы и живем.

Анубис только собрался показать мне  коллекцию ногтевых пластин, как послышался грохот. Его шерсть на загривке вздыбилась. Резко отодвинув меня за спину, он швырнул анкхом на пол – и тот раскрылся, загудел, словно проснувшееся чудовище. Языки пламени вырвались на поверхность, готовые растерзать врага по знаку хозяина.

Я растерялась. Египетские боги коварны. Сделать пакость ближайшему родственнику – отменное развлечение. Мой друг, хотя и Бог, излишне с ними мягок. Пусть содрал в битве с живого Сета шкуру, но, ни разу не упрекнув Осириса, спокойно уступил царство отцу. Особенно отличаются завистью почти забытые и не почитаемые. Тот же змей Апоп ядом исходит.

Дверь распахнулась – и в зал ворвалась возмущенная Мара и готовый к бою Тор, придерживающий рукой верещащий на плече ковер.

– Держите этого гада! – кричал растолстевший после чистки живой пример женского трудолюбия. – Это он мою госпожу, лукум моей жизни, из дома выставил! Придирками измучил, капризами достал. Это из-за него она в мертвое царство ушла!

– Да что я сделал то? – перекрикивая шум пламени, ответил Пров. Он стоял с тесаком, приготовившись к схватке, немного в стороне от нас. – Я вообще из-за нее только сюда и поехал. Она ж дитя малое, пропадет без меня!

Анубис выпрямился, протянул руку – и ключ жизни вернулся, исчез в его ладони. Части пола закрылись. Слуги, еще мгновение назад шагнувшие в стену, чтобы освободить место для схватки, выступили снова.   

– Это дитя не сегодня, так завтра замуж выйдет, – миролюбиво заметил Тор.

– Мы были бы хорошей парой, – корректно, не повышая голоса, заметил Анубис.

– Ты чего удумал, пенек забальзамированный, – возмутилась Мара. – Ее уже полгода дома нет. Задурил девочке голову. Что она здесь будет делать, в этой дыре?

– У нас много общего. Ей нравится исцелять, а я души к Ра, в Правь, отпускаю, – игнорируя несправедливые обвинения, хладнокровно ответил Аннубис.

– Может быть. Кощей, пока на мне не женился, тоже много чего про общее рассказывал. Темное царство, древние обычаи, пещеры с драгоценностями. Всю молодость ему отдала! Ты когда последний раз к людям выходил?

– К людям, – невесело усмехнулся он. – Наверное, когда разрубленного отца по кускам собирал. Потом заглядывал ненадолго, если какого фараона бальзамировали. Еще с Юлей на карнавал ходили. Там моя шакалья голова никого не удивила.

– Затворник. Мир с того часа сильно изменился, – заметил Тор, сбросив на пол ковер. Поскольку спасать меня не надо, он расслабился, опустил молот.

– Вообще-то я сама к нему пришла. И собираюсь остаться, – мне надоело, что родственники накинулись на друга, даже меня не спросив.

– Я же говорил! – повышая голос, обрадовался возможности выговориться ковер. – Моя несравненная госпожа, бальзам моей души, была выставлена этой деревенщиной на мороз. В одном платье из дому ушла. А все потому, что этот жлоб придирками достал. Ничего делать не хочет, отпуск требует! А несравненная Юлечка здесь останется. А значит, будешь в ящике лежать, сатрап! Селим Явуз, да покоится прах султана с миром, обмолвился, что фараонов вместе с близкими хоронили.

– Какой забавный защитник. Юль, оставь его мне, – в мудрых глазах Анубиса искрилось веселье. – А Прова, раз он тебя обижает, забальзамируем.

***

На столе в большой холодной горнице стоял ярко раскрашенный деревянный саркофаг. У стены выстроились в ряд большие терракотовые кувшины с оливковым маслом, медом, вином. Шестнадцать каменных статуэток ушебти пришлось расставить на полках, убрав в сундук книги. Каждая изображала род занятий, с учетом нашей приграничной жизни. Здесь был ушебти-контрабандист, ушебти-турист и ушебти-бубнист.

Анубис не поскупился: кроме традиционных золотых фигур в полный рост его самого, Асириса и Исиды, он изготовил и подарил золотую маску, инкрустированную сердоликом и бирюзой.

– Как живой, – умилялась я, тряпочкой смахивая пыль с мумии.

– Долго мне еще лежать, – прогундосил Провушка, спеленатый бинтами, не в силах пошевелиться. – Юль, прости, а.

– Разве я сержусь, – наклоняясь к маске, согрела я дыханием кварцевый глаз, чтобы оттереть едва заметное пятнышко. – В точности исполняю твое желание. Анубис оплатил отпуск. Вот и лежи, наслаждайся покоем. Кожа после такой маски как у младенца будет. У тебя еще три дня осталось.