Длинный и небо. 21

11

Но Вова не замечал оклика и призыва, не видел намека, одно чувство глодало его, досада неудачливого рыбака — сошла, сошла щука! Сошла беседа с крючка, сорвалась!

«Что делать-то, а?» — снова в беспомощности посмотрел на гладкий антрацитовый камень. Белеющее изображение, словно выступающее из мрака под фонарным светом, опять изменилось неуловимо. Бурый напряженно ждал, что теперь услышит в собственных мыслях — но ничего не звучало. «Понятно, надо снова уду забросить, да вот только наживка какая? Что за блесна? Здоровье вроде использовал, на “ха-ха” попытался, баб вот нашел, скинул козырем — почти что сработало. Пашка о тетеньке с веревками волос на затылке и с мальчиком вспомнил, о судьбине длинновской повел разговор... Но — не со мной жа? А ведь мог. Что же сказать? А, брателла?»

И опять с надеждой посмотрел на балдеющего на незнакомой ограде друга. И вдруг ветер пронес мимо короткий пыльный волчок, пролетел над могилками, зашуршал пакет с мусором. Послышалось — или вспомнилось? «Бери гопоту на “ха-ха”. А потом стрелку кинь. А потом Пашку подключи против Чашки. И — не боись, я прикрою»

И главное —

"Чего ты забздел? э

«А чего я забздел? — мигом успокоившись, повторил про себя вопрос будущий мастер, — а вот да жа, защемило, заторопился. Как с «ха-ха» кончил, Пашку подначил, а...

А потом бабы прошли. Тетки с такси, с сумками, двинули по щебенке в другую сторону! Они и про баб заговорили, да про Полину егонную, а тут и Верка твоя подключилась! Чего вот она в дело влезла?! Не, ну чего она влезла — она везде свой шнобель сует, то понятно, вечно щемится, куда спросу ей нет! И даже щас вот сумела, умудрилась, и ведь дома жа ничего не предъявишь, а по факту дело все в ней! В Верке! Ну во жа сука! — невольно восхитился Бурый, — вот ведь влезла под кожу! И как не поверить, что во всем виноваты бабы? У-у-у...

Был бы Бурый религиозен, как дружок в задом-наперед надетой зеленой бейсболке, он наверняка бы сейчас воспринял эту кучу совпадений с однозначным, единственным выводом как божественное озарение. И конечно же, перекрестился бы. Но Бурый не перекрестился, хотя и хотел. Еще успеет, — с новым озарением подумал он, — вот чем Космоса станет выуживать! Один жест — крестное знамение — и куча мистики! И задружится с Серегой сварным, если Пашку в свой черед не сможет окучить!

Между прочим, Владимир по совету Космоса одно время воцерковился. И даже на службы ходил и посты соблюдал, что было легко в русле его политики. Но потом охладел к теме культа. Почему — впереди разговор. А сейчас — Пашка, Пашка, Пашка! И словно помогая ему, как морской отлив отошла вода последних минут, обнажая мысли, что прежде готовились: война, нынче война. Фриц и Чашкин — главное зло, а Пашка и он, — чисто ангелы! Кто Длинного подломил?! А кто Длиного спас?!

«Что жа, в бой»

Бурый нагнулся, и выудил из-за вороха зелени, блестящую проволочную конструкцию, похожую на скелет птицееда. На весу, над могилой, посреди размякшей компании позвякал значительно. Покашлял в кулак, подставил другую руку со стаканом тамаде. Чашкин с разворотом ладони наружу плеснул в стопку, Володя выпил, резко выдохнул, отметил явное неудовольствие Чашкина соседством с шиной. Что ж, правильно-правильно. Погодим с Пашкой. Сейчас отстать нужно от бригадных, уравновесить весы.

«Качели, — сверкнула свежая идея, — конечно! Туда — сюда! На Пашку — на новых русских! Эва! — осенило Бурого, — Да ты ж сам словно царь!»

Прав был Длинный — главное, в драку ввязаться! 

Поднял шину к голове, позвякал, словно секретарь колокольчиком перед шумным залом суда.

— А помните ж, гоблины, как вы другану на притоне ему челюсть разбили? Как же тебя угораздило молочного брата-то стукнуть?

— А чего «угораздило»? Его угораздило, — Чашкин ощерился, снова присел к могиле, начал медленно чистить яйцо, ухмыляясь, заметил, — клиент претензий не выставил, проехали. 

— Ага. Темно было, — невозмутимо кивнул Фриц и протянул руку к Бурому, прося у того шину. Попробовал крутануть на пальце — «усы» с крокодильчиками безвольно дернулись, словно клешни мертвого краба.

Чашкин, взял щепотку соли и тщательно присыпал тупой конец яйца, и отправил его в рот. Продолжал, пережевывая, — с Фрицем пошли в кабак, для вида графинчик взяли.

— Отпуск родина предоставила после года службы, — кивнул Фриц и сам нагнулся за яйцом. Взял, начал мелко крошить рядом себе в ноги.

— Выпили и свою начали в графин подливать. Официант заметил, мы его на фиг, он за охранником побежал. Ну и идет секьюрити. Блин, никогда не забуду: не человек, чистый Ганнибал Лектор. Рожа перекошена, зеленая, рот открыт, как у рыбины, и железная сетка на зубах! 

— Во эта Юра, — Фриц, крутя «третьяка», негуманно приблизил его к лицу сидящего Чашкина и побрякал.

— Не, та развалилась, эту из нержавейки Космос сварил, — подсказал Павел, — Эта из нержавейки.

— Ага, в аргоне! — пискнул сварщик, и завертел головой в бейсболке — в аргоне!

— Говорит: «Жгребайте водяру, расплачивайтесь и валите отсюда». Мы ему: «Да какого хрена? Сядь ты и мякни с нами? Чувак с армии, в отпуску, ты чего?!» И он так секунду подумал, постоял, потом клешню к горлу поднес, башку запрокинул, рамку зацепил и давай ее тащить, смотрю — паря позвоночник изо рта достает! Блин, я чуть под стол не залез. — страсть! А он бряк ее на скатерть: . «А, ну все в жопу», — говорит и сел. «Наливайте» — говорит. Там и покатило. Ох, и ужрали-ись....

— А про вас он говорил так, — Анатолий пошевелил мультяшными бровями, сунулся вниз, за щепоткой зелени, — ублюдки сидят, синие и зеленые, говорит, с глазами квадратными, трясутся от страха, и подливают, подливают.

Сунул в рот пучок петрушки, опять запрокинул голову в синеву, зажевал мечтательно... Опыта травм бытовых, нанесенных несдержанной силой было хоть завались, и вопросы просто так выходили из Тольки, да, просто — так!

— А что ж не подлить? Единственный выход! — с энтузиазмом сварливо отвечал Юрец. Он поднялся с корточек и, вытянув бычью шею к афганцу, старательно не замечая с циклического звяка на пальце у Фрица, сказал, — Узнает нас по трезвяни, сразу статья. А пьяному кто поверит?

— Год же прошел, и где акт, заявление? Пострадавший здоров..

— Это он потом стал «здоров», а к столу подвалил чистым инвалидом! Мы и решили, что это с наших пор! Что мы его калекой сделали. Когда разошлись, думаем, хорошо, что не узнал. Ну, еще не поняли его.

— А он не узнал? — сказал Павел

— Не. — помотал головой Чашкин. — не в тот раз.

Но бригадные не поверили, и принялись воскрешать рассказ Длинного, изображающего тремор братков: раздувшиеся щеки Чашкина, пытающегося из графина налить Длинному в еще полную рюмку, что водка на скатерть пролилась, выпученные глаза Фрица и смешливые замечания увечного: «не город, а песочница, спокойно по морде не получить». 

— Главное, и не дать, — кивнул Фриц, тем самым подтверждая обоснованность подозрения во вранье. Только зачем Чашкин врал, что их не узнали, никто и не понял. Видимо, по всегдашней привычке.

— А где колбаса? — Чашкин заводил носом над могилой, — Тут нарезка была.

— Вот она, — Фриц ткнул носком в воздухе на фаллическую инсталляцию, снял шину с пальца и потряс ей перед лицом Чашкина.

Бурый протянул руку, попросил «третьяка», взял. Фриц глянул исподлобья, чуть натянув светлые брови — но отдал. Впрочем, лицо его было безучастно. Заигрался вновь с дужками очков, заставляя стекла скользить по затылку вверх-вниз, что говорило о явной скуке, и мысли свалить до машины. 

— Ладно, мы жрать притащились? Нет. Вспоминать, — поднял палец Павел, и качнулся к Юрцу, — и пить.

— Счас, погождь. Чет на мясное пробило.

Чашкин присел, взял у Космоса складной нож, бесцеремонно раздвинул снедь, и принялся жестко надавливая, кромсать «краковскую».

«Да, вспоминать. И факт устанавливать!» — нетерпеливо подумал Бурый, — пора!" 

Прокашлялся, пробуя голос.

— А что ж, Юра, как у тебя с папой отношения, вовремя ли снабжает?

Чашкин поднял голову, и угрюмо катнул на Бурого тяжелые чушки глаз. Но тот продолжил спокойно:

— Ты к нему со всей душой, а он тебя в черном теле содержит.

— Да не черном — хату купил, — Чашкин опустил лицо, и вернулся к колбасе — свадьбу оплатил. Я лайбу поменял... бэху-треху продал... сейчас выбираю... хочу годовалую француженку. Он обещал докинуть до суммы.

— А с карьерой как? Даст у себя место, или до старости по ЖЭКам маяться будешь?

— Как та Василиса? Да мне по фиг, — хмыкнул наследник, работающий помощником электрика в домуправлении, качнул корпусом, встал, держа в руке маленький бутерброд, с лучком и колбаской, — Не при папаше же состоять. Тут мы с Длинным чисто одно молоко! 

— Он себе в казино состояние сделает. — пояснил планы приятеля Фриц.

— Нет, в казино я разочаровался. Хожу теперь в салоны автоматов. Вот это тема.

— Денег у тебя нет на казино, потому и не ходишь. Субсидию папаша твоей жене отдает, чтоб не проссал, вот и ходишь по-дешевке в автоматы, — Фриц сильно нажал на дужки и те встали вертикально над лысиной. 

— Ничего по дешевке?!— фыркнул Чашкин, — В автоматах тоже можно бабок поднять, если многостаночно работать. На той неделе триста баксов поднял, семь с гаком рублей, притом что в ЖЭКе за штуку горбачусь. 

— А проиграл сколько?

— Важно сколько выиграл! 

— Сколько проиграл, столько и выиграл, — кивнул примирительно Фриц.

Все засмеялись.

Бурый склонился, положил на плиту никелированный псевдопротез с усами, и медленно произнес голосом, исполненным долга и скорби, призванном подчеркнуть трагический, и все освящающий смыслом момент:

— А вот думаю я, что не везет тебе по жизни, потому что это за Длинного тебе послед. Сам ведь говорил, что вы с ротдома связаны кармой? Значить, карма одна. И вот ты его стукнул, а зло к тебе и вернулось и в делах твоих препятствует и в везении тожа. Потому и денег тебе не идет, как ты не бьесся, и папа к тебе словно отчим. Все за то, что Длинного тогда ломанул. И тут жа как — я жа не в претензии, Юра. Я вообще про жизненную политику, потому что самому интересно — сам жа до фига чего хотел, а что? Прошка, в говне ковыряюсь. Но вот думаю, что же нас так разводит по разным позициям, что за сила? А получается по пословице — что посеешь, то и пожнешь. Хотя, можа, я и ошибаюсь... 

Чашкин так и замер с бутылкой.. Фриц нагнулся за шиной, взял третьяка, впервые заинтересованно оглядел его, повертев перед лицом, словно на нем можно было обнаружить следы той самой пресловутой кармы, позвякал им над ухом как погремушкой. Или волшебным мешочком, в котором сидит всезнающий, мудрый гном. Потом опять положил на черный могильный камень, засунул под желтые цветочки.

— И ведь не что покалечил-то важно, — продолжил Бурый, наслаждаясь возрастающим напряжением, — а что бросил Длинного в коридоре травмы. Вы его оставили — вот где залет! Если б не Паша, хоронили бы мы дружка уже там. Правда же, Пань?

Павел отвел со лба прядь, еле-еле клюнул подбородком вниз.

— А я его бил? — вдруг брякнул Юрец.

— Действительно! А кто-о?! — даже отступил на шаг от такой наглости Фриц, едва не уронив с головы очки.- «кто его бил»! Во дает!

— Не, я к тому, что память молчит. Я ж пьяный в притон забежал. 

— Давай я напомню, — перебил уже готового врать приятеля Фриц, и поерзав подбородком по краю кожанного ворота, повел рассказ, как догуливал последние деньки перед призывом возле пивной, как они с Чашкиным дули пивас на осенней улице, на скамейке у разливного окошка в пятиэтажке, где был гостроном.

Фриц говорил быстро, отрывисто. И тихо. Приходилось прислушиваться. И Фриц знал, что придется прислушиваться, но голос нарочно не повышал, потому что обычно все его слышали, поскольку честно старались...

— Пьем пиво, и тут вбегает его брат, — Фриц кивнул на Чашкина и недовольно поиграл дужками очков — черные стекла поерзали по гладкому затылку, — кричит — Юра, меня от... дили! Я им сказал что ты мой брат, а они все равно. Ну, гроза района пиво на газон, бегом на деревню...

И зарысили втроем по кварталу как два разъяренных быка, подзуживая друг друга, что Балу с Багирой удава Каа. Палые листья делили асфальт на темные и светлые клетки. Опрашивали знакомых, шедших навстречу. Кто-то видал, что подозрительная компания прошли в наркоманскую трешку на первой этаже крайней двухэтажки возле трамвайных путей. Ломанулись туда. Ворвались, выбив замки — и в жирном чаду, в полумраке, устроенном навешанными на окна матрацами, в кислом облаке, где смешались перегар и блевотина, и что-то еще медицинское, разглядели двоих за столом, уставленном рюмками, и третьего, в углу, на карачках. Тут же опрокинулись стулья и стол, кулаки замелькали, пьяницы охнули, грохнулись, прикрывая голову и пряча бока. Их били остервенело, до кровавых луж, и когда те возникли, вспомнили и про третьего, так истоящего на карачках в углу — и поддали ему с пыра, как по футбольному мячу. Голова откинулась, словно швабра с размотанной тряпкой, и с тупым звуком стукнулась о косяк. 

— И тут вбегает твой уродский брат и вопит: «Это не те пацаны! — поежился Фриц, — от уе... ок. Тут Длинный очнулся, кое как встал на карачки, и с трудом выталкивая из себя слова, промычал:...

— «Везите в травму, вы мне челюсть сломали».

— Ладно, рожи замотали платками, поймали мотор, отвезли к докторам, — добавил Чашкин.

— Бросили одного и свалили, — трагически выдохнул Бурый.

— А зачем нам проблемы? — ухмыльнулся Чашкин. — Он заявление напишет и нам верный срок.

— И правильно, на парашу за это дело, — Толян хищно стукнул кулаком в ладонь.

— А что ж, я его бил? — опять привычно шмыгнул носом Юрец. 

Сдержанный обычно Фриц при этих словах воздел к небу обмылок головы, и, топчась в тихом танце, кружанул на триста шестьдесят градусов на месте своем. Редкая реакция обнаружилась — весело стало! 

Бригадные улыбались. Пашка молчал. Меланхолично наблюдал за Чашкиным, как тот опять наполняет бокалы. Не собирался говорить об их подвиге. А ведь уже засверкала, золотым ключиком на дне пруда, заблестела золотом спасительная часть истории, что скрепляла, братала! Заново двери к дружбе звала! Паша, давай, говори!

— Да расскажи же уже, как мы его спасли! — не утерпел Бурый, — Как ты его, Паша, спас! Ты ж мотор вызвал и заехал за мной! — но Пашка явно предпочитал, чтобы говорили другие, и потому пошмыгивал покрасневшим носом, молчал, — А потом твой брат Павлухе попался и сказал, что кого-то покалечили на блатхате. Ну, Паша сразу и понял, что это Женек, потому как он сам ему про ту хату рассказывал и с людьми познакомил. А тута я тожа попался. И погнали мы на моторе в травмпункт. Глядим, у стены в коридоре сидит. А прием на втором этаже, чтобы народу было полегче, во как! На втором этаже! Хотя и на первый, на крыльцо их, поломанным счастье подняться! Взяли под руки, и отнесли на второй этаж к докторам, а так бы кровью бы истек в коридоре. Вот так мы его и спасли. 

— Не умер бы. — хмыкнул Чашкин. — на улице плюсовая погода.

— Но он же юшкой плевался? — со знанием дела вставил Толян, — Значит, через час потерял бы сознание, упал на спину и захлебнулся бы кровью. У меня был случай похожий, точно, — ттдал бы концы за милую душу. 

«Толян со мной!»

— Мы поймали мотор и... приехали, — неожиданно трудом выдавил главный голубоглазый спаситель, — Длинный в коридоре... лежит. Вповалку. Стрелкой. Руки — стре-лой.

— Вот и Пашка давай стучать в окошко на двери, где «амбулатория» вывеска, — азартно подхватил Бурый и законно вернулся к началу истории, — А Длинный на плече, за челюсть держится... Открывается окошко. Вылазит сестра — морда синяя, круглая, видать, бухала месяца полтора. Говорит, что вам надо? А Длинный между нами висит, а тут очухался от наглости, взял свою челюсть о так, — Бурый показал, как Длинный подставил под жмень подбородок, — «хороший вопрос! — говорит, — Так, по приколу зашли. Ты, дура, на меня посмотри. Мне бы перевязочку, шов наложить». «это на втором этаже. — и окошко закрывает. Мы как заорали “а ну, доктора сюда” А она свое “доктор на втором этаже”. Ладно, поволоклись по лестнице, глядим — никого нет, только перед приемной старичок-бомжик сидит на полу одной рукой упирается, другой отрезанную щеку поддерживает — ее от виска отрезало, говорит, витрина на него упала, и вот она, щека с него сползает, аж мясо красное торчит. Сидит весь в крови, лужа натекла. 

Поглядели, дедок отходит — ну ладно, значит, ему все равно. Уложили Длинного на кушетку. Смотрю, где врачи? А в другой комнате. Одна на топчане ляжки раскидала, другая не спит, за столом склонилась под лампой, но спиртягой разит что мама моя. На нас даже не глядит — иглу достала, нитку суровую вставляет, и а Длинный с кушетки и говорит»: «не, хорошие мои, так не пойдет. Вы бы хоть марлечку перекисью промочили, рану промыли... — а лярва такая “много хочешь, ты спасибо скажи, что мы тебя взяли” — Он такой — блин, а что бы вы сделали?» «А у нас и без тебя народу полно». Ага, когда на полу сидит один дед, и тот без помощи кровью исходит. «Блин оно и видно, — орет Женька, — ты бы, врач, хоть от столбняка укол ему выписала! Я сам медик, сделай что-нибудь...»

«Подумаешь, медик! — как твоя фамилия? — Длинный своего кровного отца-отчима и назвал. Ай, они и спохватились! И докториха с кушетки подпрыгнула! «А вы не родственник такого-то? Ах, что вы сразу не сказали!» Тут же все нашлось, и укол, и бандаж и машину вызвали и в хирургию в момент повезли... А дедушка на полу так и остался сидеть! — победно выкрикнул Бурый, перевел дух на секунду и подался к Павлу.

— А помнишь, как мы его навещали? Как приходили бухло в рот заливать? — Павел еле заметно кивнул, Бурый приободрился, обратился к толпе, — он жа жрать не мог! Сгибаться, голову наклонять — зафиксировано! Вот, Пашка его в наклоне держал, а я вливал горькую! Эх, ему бы тогда завязать и кодироваться не надо!- мечтательно промолвил Бурый, и тут же спохватился, что опять сваливается в карьерные дела, — а если бы не батина фамилия, чтобы с ним было?! Длинный здорово задумался тогда, верно ли он себя с родителем поставил, — мечтательно итожил мастер, и снова спохватывался, — хотя — тожа, редкие сволочи на травме тогда сидели. Он балакал, что сколько на скорой работал, а, таких стерьвоз не встречал. И значит, посланы они ему были, чтобы гордость он свою унял, да с папашей замирился! Так сам Жека бакланил! — Бурый пританцовывал и как бы заново утверждал прошлую репризу: «Без блата — никуда», хлопнул ладонью по куртке, нарочно звякнул ключами.