Длинный и небо. 20
Длинный в тот полдень полеживал в баньке, задрав ноги на цементную, влажную стену. Он был уже не удел, просто в гости заехал. Услышав о Фее, изменился в лице: бледность лампочкой вспыхнула, задергал ладонью, «прочь, прочь» будто в глаз фонарем посветили!
«Ходит за мной, как судьба, — отвернулся к стене, — меня нет и не будет». Смущенный Павел передал сварливый ответ, но богиня не вняла, осталась стоять у раскрытых дверей монотонно окликая сынка. «Миша, береги ножки!» «Миша в папочку, в ямы от мамы сбежал и железкой голень поранил, бесенок! Ножки хромые, как и у папы» Звук отзывался на пункте, звенел от входа до крыши, сказал по лестнице и в баньку заглядывал.
Мальчишка курносый, русоволосый, веснушчатый, мелкий — сходств с «отцом» не имел. Но статная мама плавно поводила плечами округлыми, в топе с бретельками, округлыми формами под наятянутым ситцем, и снова повторяла притчи о сходстве Миши и «папы», в манерах, в характере — это же главное?
А сынок дрессированный, столбиком иногда замирал, словно готовый заветное выпалить:
— Папа не тот, кто родил, а кого мама назначила!
— И вечером Длинный решил стресс снять, и поставил задачу найти что-то крепче спиртяги. — вспоминал Павел.
— И эта... заслал... вон — к Фрицу — восторженно зазаикался сварной, указывая на братка, что лично принес свой фирменный «план» в банке сгущенки, паяльной лампой раскаленной уже до кипения. И как после приема так называемого «молока», поплыли мозги у компании, как стали чудить, как мелкий сварной устроил дебаты в трамвае, угрожал арестом кондукторам, не дающим ему вести разговор с Президентом, что был на соседнем сиденье! «Не мешайте беседовать с Борис Николаевичем! Мы с ним с 94-го знаемся, когда он боевой расчет смены пришел поздравлять, мы знакомы еще с космодрома! Он меня лично поздравил со стартом ракеты!» Проснулся у трамвайного парка под утро, на газоне, куда высадил вагоновожатый...
Заикание Космоса снова усилилось. Кое-как закончил, поднес пальцы к лицу, и в бессилии руки опустил. Сурово посмотрел в стаканчик — на дне осталось половинка от налитого, — и выпил.
«Ничаго, догонишься — опять соловьем запоешь, — подосадовал Бурый, у которого Пашка украл тему баб, но несильно подосадовал, потому что в общем, был с народом согласен — и тут был Длинный долдон. От вида той девы все развестись захотели, и хоть с цельным выводком ее замуж забрать. А когда узнали от Длинного, что она вдобавок блатная, дочка профессора — вообще офигели. Баба пять лет за ним бегает после родов вторых! А он ее посылает ровно отца. «А можа, здесь про шансы ввернуть, что не фиг шансы разбрасывать и гордость надо в анус засунуть? А ведь так. Ведь шансов для нас с гулькин нос! Мы ж работяги последние, а не мажоры, у которых все схвачено! Нам беречь друг друга-то надо! Особливо если пользу с человека имеешь!»
«Так вот же и блат! Опять он, а не бабы! Он всему голова! От баб зло одно — потому и съезжаю с них постоянно!»
«Да — опомнившись, завопили из коридора космонавты, покончившие с с объятиями, — блат выводи на орбиту! Только подведи их к выводу тонко, обиняками, чтобы сами вод кумовством подписались. А как подпишутся, намекни, кто им по блату главный теперь! То ись — новый мастак! И уж пали там со всех орудий: отгулы, халтуры, отпуска, перспективы, больничные! Расстилай самобранку! А Пашке-то, слышь? Пашку смани аварийкой. Скажи, что в аварийную бригаду переведешь, где по ямам лазить не нужно, заглушку поставил — и жди бригаду с участка!»
«Ладно, — возбужденно думал воспрянувший Бурый, — да-да, именно — за блатом — аварийкой Пашку к себе подтяну»
А Павел правил беседой, свой приход фантастичный описывая, медицинский эффект небывалый, когда галлюцинация общая явилась двоим, ему с Муртазой, лысым татарином. Оба они видели мальчика поначалу, а потом — САМОСВАЛ! Только преследовал он Пашку — спокойно. До хаты дверей, ну и ночью половицы в квартире под самосвалом скрипели, что блондин глазья боялся открыть. А Моку же гнал, словно зверя в тайге! Ехал ровно сперва, но прям у затылка гудя. Надоело. Слесарь быстрее пошел, тот тоже газу прибавил. Муртаза побежал — а самосвал заревел всеми котлами, и тогда геморойщик рванул что есть мочи! «Бегу, — говорил, — а словно на месте топчусь, оборачиваюсь, а он что карьерный “БЕЛАЗ”, с дом высотой! В подъезд заскочил — а он за мной, я бегу по лестнице — а он и по лестнице!!! Я на пол, под дверью в падучей забился, соседи в шестую бригаду звонили, те приехали, как полагается, ночевал в вытрезвителе!» — самодовольно отчитывался лысый нижегородский колхозник.
«Дерьмократом подлым белка пришла, — вспоминала бригада. — никого не забыла. Компот с Фрицем чертей ловили по тепловому,— тоже клялись, что видели одинаковых, — «я видел лазутчиков», — и Фриц улыбался воспоминанию, как они «молоком» на блокпосту пробавлялись в последние дни перед дембелем и тут Анатолий встревал, протестуя и радуясь: подействовала своеобразно зелье молочное, тихо прошло, без буянства. Даже облагораживающее и возвышенно. Потому что начал он шкафы с подменкой шмонать, в поисках спрятанного от женки тройки-костюма, что убран от жениных глаз, дабы не вычислила сборы в Москву на встречу с писателем, автором Штирлица у ресторана «Арагви», у которого хотел он узнать, что остановило его, почему он шурина вздорного корреспондента «Советского спорта», до конца не добил? Ведь работал фотоаппаратом «Зенит»! И лились из-под мохнатых бровей Винни-Пуха крупные виноградные слезы! Лились, по раскрасневшемуся блину лица! Да, тогда и узнали бригадные о перманентной трагедии в жизни боксера: живет у них с женой приживал, пресловутый «корреспондент», которого пальцем — ни-ни!
— Отсюда и пошло на Длинного обидное слово, — признавался, утирая слезу, плечистый, размякший десантник. Вот так!
Все друг другу кости на другой день промыли — Женьку же берегли. А и то — сутки с пункта выйти не мог! А на вторые... в конце смены рабочей, когда сели за стол колченогий...
Длинный натянуто улыбался, курил, кивал задумчиво: «пейте-пейте», а сам на дверь тревожно поглядывал. Он опять, и вторые сутки ночевать собирался! Так чисто на улице?! Не верил, высылал во двор Будулая-Компота. Там было тихо, безлюдно. И все равно оставался. Потому что тремор уйти не давал. Потому что вызвал самые жесткие на свою шкуру подколы. Пашка или Толян цельный деть заскакивали с улицы с воплем: «Полундра! Полина!», и двухметровый хиппарь, забыв про больные ноги, взлетал от стола по железной лестнице не хуже корабельного юнги! И вот, вечером за колченогим столом обводил всех задумчивым взглядом и с досадой гримасничал: «небесно, значит, что другу яйца щемят? Ладно, посмотрим, как вы запоете» И в баньке скрывался с неподдельной обидой.
— Доприкалывались на свою башку, — лупил себя по коленкам «афганец», — А надо было помнить, Длинный свое всегда исполнял.
— Он... клятвенный был! — вторил заика.
— А как вам защемил? — спрашивал Чашкин. Он впервые слышал об этой великой истории. Но бригадные говорили намеками.
— Да нам никак! Шлюхи страдали. Двое суток, прикинь?
«Ржут, уроды, — думал Бурый, вспоминая утро субботы, когда “поехавшая на рыбу бригада” вповалку с блядями на пункте спала, — а мне-то как было? А не до смеха! Длинный проституток бригаде привез, а сам пошел у их домов ошиваться, чтобы Татка заметила! Все были в курсах, чем промышлял наш патлатик! Вот и прибегли жены сначала на пункт, на котором замок пудовый висел, потом в МЧС, а когда те дверь ломать отказались — к Бурому в хату вломились, — замок отвори! И наезжали, почему, дескать, их пьянствовать на ночь оставил, а сам их покинул?! А он первый раз Брыкова подменял! Он что, начальник?»
— А как бы она объяснила, что сынок непохожий? — тем временем, Анатолий вспоминал красавицу Длинного и поводил квадратными плечами в телогрейке, — Если бы Длинный с ней переспал, дальше на что дама рассчитывала? — он поковырялся языком в зубах, поиграл желваками, — Пацан бы подрос, а фотка чужая.
— Да полаялись бы и свыклись, чай ребенок не негр, — лениво зевнул Чашкин, смахнул капли со стаканюги, — не ты первый, не ты последний. Это же секс!
— Правильно, правильно, Юра, — Фриц насмешливо глянул на друга, — мало ли народу на отцов непохожих.
Юрец не уловил иронии, а Пашка и Космос заулыбались — они видели папу Юрца и были согласны, что рослый, нахрапистый увалень был полной противоположностью субтильного папы, тихого аккуратиста. И веселая присказка, что их с Длинным Юру «попутали», если непредвзято подумать, имела под собой трагический смысл. Да, их «попутали», но — до ротдома, естественно. И явно не медики.
А Чашкин продолжал:
— А потом же понимать надо, ректорская дочь, кругом блат...
«Блат, блат, блат!»
... отказов не знала, а тут перед свадьбой и по мордасам-то, — наследник, нагнулся над «столом», начисляя в дула новые дозы, — было бы за что. Барыню потянуло на конюха, считаю — законный интерес, а барин обиделся. Чего оскорбился-то, Длинный?! — не разгибаясь, поднял голову к изображению.
— Графиня ж чик-чик — и свободна, — потряс рукой у паха, — хотя, зачем снова с конюхом снюхалась в толк не возьму. Или замороченная? — Чашкин посмотрел на Космоса, что держал свой стакан у груди, поднял бутылку, но тот отрицательно помотал головой. Поставил водку на место, — Тут — да. Блатные — сучья порода, кто заморочен, кто с прибабахом, за все заплачено, крутиться не надо, не то, что нам, голи подзаборной...
Выдохнул, посмотрел впервые над головами компании, где клубилось, разрывалось, снова сходилось на голубом шелке неба белое ватное покрывало..
— Ну, ладно! Про что мы здеся стоим? — Чашкин обернулся к надгробию и качнул стакан, потом ахнул и снова нагнулся за пузырем — себе не долил!
...Наследник долил и смачно махнул стопку, «хакнул» ртом, занюхал в рукав, сплюнул.
«Да почему жа “блатные обязательно суки”?! — Вова с ненавистью посмотрел на наследника, — ишь, мысли мои скрадывает! Что щука! Хапает его мысли кривыми зубами!»
«Не будь карасем. Будь рыбаком»
«Кто это?! Чья мысля?!» — снова колени ослабли, зашел за памятник, переломился... Взор заполнили комочки земли, листики фиолетовые с чужого венка. Снизу вверх посмотрел из-за камня, оценивая: все слушали Чашкина.
А сам наследник глаз не сводил с никелированной шины, услужливо выдвинутой на обозрение из под бархатцев добрым Фрицем! «Кто сильней в волшебстве — щука или рыбка золотая? Рыбка три желания исполняет, — невпопад подумал Бурый, облизав губы, — ишь, на третьяка-то уставился, как на блесну».
— На остановке электронное табло там время, сколько до экспресса. Длинный стал его проверять по часам. Подходит автобус, мы — о, вовремя, прыгнули, а нам-то в другую сторону. Ну и блуданули конкретно. Опомнились, вылезли — да куда. Че делать? Как дорогу спрашивать? Я-то — заржал, — спросить еще могу, а че они ответят — гарантий никаких!
«Никак не уймется, — осудил Чашкина Бурый, глядя на равнодушную, позевывающую компанию,
— Заблудились без языка, да? — Толян согнулся, набрал в горсть лук и редиску.
— Там и без языка проживешь, я ж и говорю про это, Длинного, главное, убило, что нам стали дорогу показывать, двое провожатых нашлось, — фыркнул Юрец, нагнулся, подхватил нарзан у ног Фрица, свинтил крышку, сделал большой глоток, потом стукнулся стаканчиком о стелу, выпил еще, сморщился, фыркнул, закусил плавленым сырком.
— Там как надо, так, Длинный? Люди, не наше быдло. Все по уму: бизнес открываешь — никаких проблем, в любом банке никаких залогов, «на, дорогой, вот тебе ссуда под ноль процентов». Разоришься — банкрот, на бабки не поставят. Все государство дает,! По родакам-бандитам не шаришься за баблом, только вкалываешь, — приобнял стелу, добавил нравоучительно, — Вот если бы ты ТАМ харчами перебирал, я бы понял. А здесь... кому мы нужны?!
«Вот жа! Вот! Щука — блесна! Мою мыслю закусил — подсекай!»
— А здесь и не думай! Никуда здесь без блата! — в восторге потащил разговор на себя, — и про друзей нельзя забывать, их беречь надо по нашему времени. Совдепия кончилась, а блат-то вот шиш! Даже взятка не гарантия, только свойские люди! — вот, — продолжал торопливо, не давая ослабнуть кажущемуся вниманию, — Операцию сделать или на работу половчее устроиться как? Или со службы уйти по срочному делу, на свадьбу там похороны? А только по связям. И их нужно не рвать, а беречь, не плевать-то у свой колодец! Не знаешь, когда и напиться захочется!
— Сейчас вообще кто есть кто непонятно. Можно на любого нарваться, — нахмурился Фриц, , - Под нашим весь город лежал, а он простым бомбилой халтурил. На «шехе» жигулях. Ну и мочканули прям в ней. Мы на опознание ехать стремались, какой еще «жигуль», откуда? По ошибке, наверно, завалили похожего. Оказалось, не ошиблись.
— Вот-вот! Доктору чужому дашь на лапу, а он стажерке операцию поручит, а она тампон зашьет в полости, потом выпишешься, а у тебя внутри кишки гниют, а там бац — и абсцесс. Верку ж помнитя?! А через отчима родного — другое дело! Он тебе любое обследование без очереди устроит, а в случае чего операцию. Подговнял в детстве, да дело-то прошлое, прости и забудь! — Бурый яростно прижимал руки к груди, обращаясь к изображению, — Ведь если человек связи предоставляет, работки подкидывает, направляет по судьбе — что жа серчать? Это же плюсы сплошные! А на обиженных.... воду возят... Хм!, Никуда без блата нам, парни, так-то вот!
Предпоследняя фраза выскочила сама, словно из таверны пьяный матрос, желающий драки. Снова неконтролируемо, словно показывая, что беседу кто-то нездешний ведет! И не в буровской власти ею управить! Не решаясь посмотреть на бригадных, хозяин ее скашивал взгляд на Чашкина с Фрицем, но сколько ни упрашивал их, первым раздался довольный кашель десантника — он правильно угадал, что она для него и потирал в удовольствии руки.
— Говно — припечатал Толян глядя на Вову.
— Да, — сглотнул Бурый.
Толян, пошевелил бровями, словно прицеливаясь..
— Говно тоже годится.
— А я о чем?! — радостно вскрикнул Бурый, немея внутри, — конечно! Куда без него?!
— Мне говно жизнь спасло, — Толька почесал полосатую майку, — зависли на точке, в горах ждали смену. Взял я старую «Красную звезду» почитать про воинов-интернационалистов на природе у ямы. Горы, долины... Небо красивое... Нигде такого не видел. Сижу и тут — вщю-ю-ю..
...живо изобразил свист падающих снарядов.
— И — бах! Бах!
...И над плато с двумя вертушками Ми-8, с капониром для боекомплекта, с ровным римским, палаточным лагерем, окруженным горными кряжами, в звонком горячем воздухе,— но не над стоянкой вертолетов, а у палаток и над, где без дела бедовал личный состав, захлопали белые розочки, выпуская длинные горящие щупальца, выжигающие собой все живое и неживое. Вспыхнули брезентовые жилища, обнажая в прорехах лежащие на кроватях тела, занялись блестящей соломой дужки кроватей! С криками кинулись прочь пылающие как факелы парни в майках-тельняшках, на бегу загораясь и падая... к щелям, кто куда — поздно!
— И надо мной расцвело два разрыва — чух, чух! — Анатолий перевернул перед собой ладони и растопырил пальцы, изображая, как из облачка змеиными жалами вытягиваются белые нити горящего фосфора, — фух, фух! — палатки вспыхнули, народ побежал, головы, руки, ноги горят, парни по земле катаются, а пламя не гаснет. Доли мига-секунды как вечность! Я сходу в яму а дерьмовую кучу, и тут фосфором бьет в мое место! Меня на излете достало. Если бы не дерьмо, сгорел прямо там. Во, — не дожидаясь реакции Толян развернулся в поклоне, закинул бушлат на плечи, задрал пальцами тельник, тот поехал вверх по волосатой спине — ткнул большим пальцем в белые дугообразные шрамы на пояснице, похожие на пару ползущих по склону друг за дружкой сальников. Распрямился, оправил полы, красноречиво посмотрел на Вована.
— Без дерьма никуда, это точно, вот и я ж говорю, блат что? Да тоже дерьмо, что ж, кто порядка не хочет, как Юрец агитирует? Да вот где порядок, где мы! Потому за блат надо держаться, и пущай пахнет отвратно, мы сдюжим! — фальшиво засмеялся Бурый, поправил козырек кепки, и наводя по очереди на бригадных пытливые очи — нет, никто не поддерживал, морщились! — так что да, Толян, держаться друг дружки надо. Шанс не упускай, тебе не надо, кому ишо помощь нужна покумекай!
— Кумекаешь сам? — прищурился Фриц.
— Так на том и стоим! — воодушевился Бурый, перешагивая на месте с ноги на ногу. «Они жа поддержать были должны! А они вновь молчат, хотя тема беспроигрышная!»
«А куда сломя голову прешь?! Почему не ловишь реакцию? Толяна с дерьмом смешал, погоди, припомнит ишо.»
Бригадные явно скучали: Павел проглотил остатки водки, Космос просто жевал, механически водя большим пальцем по ремню противогазного подсумка. Толян же смотрел в небеса: слоистые облака как по заказу превратились в белые и серые конусы. Десантник в панаме водил по ним взглядом и шало улыбался афганскому ветру, и казалось, забыл обо всем.
А еще было небо как двуцветный коктейль в голубом, жидком стекле, меняющем форму, манящий и говорящий — «выпей меня, выпей меня, я — напиток всезнания».
Но Бурый же суетливо крутился на месте, оценивая наличные карты: вот, блата уж и нет! И что теперь? Сплясать, как Верка советовала?
А небо вихревым срывом, свивающим палые сухие листья в спираль, слетело к земле и пальцем пошло в поиске чтеца тайных записей...
Шуршало пакетом, валило пустые стаканы...