Длинный и небо. 19

— Так что жа, Паш, с чего у Длинного к жабам такое сочувствие? — повторил вопрос Бурый. Жующая компания тоже с интересом поглядывала на впавшего блондина, впавшего в столбняк..

Пашка очнулся, заморгал глазами — показалось, слезами блеснули. Кашлянул, сильно тряхнул вниз головой, словно голубем червячка доставал.

— Он хотел знать всю правду хотя бы про одно существо. — смахнул с лица упавшую прядь, Говорил, что все про жаб знает, осталось увидеть, как они в природе сношаются.

— Так увидал он их акт?

— Увидал.

— Увидал? — Бурый всплеснул руками. — а я его и так и сяк подкалываю на крайней рыбе, «жабы Длинный, скучают, чего не ловишь?» А он только валяется да курит на бережку. А где ж был их акт? — елейно спросил Бурый, и как бы подался всем телом к Пашке.

— На Рутавече. — мягко ответил напарник, и первый раз широко улыбнулся, — до камышей еле добрался, а обратно вприпрыжку скакал, в каждой руке по жабе: «я видел, я видел, как он ее любил!». Пронаблюдал — заключил Пашка. — а через месяц скончался. Заветное желание словил и ага.

— Вот оно как! — Буры сделал шаг назад. Он обвел глазами бригаду, братков, задумчивого блондина... и замолчал. Опустил взгляд на могильную плиту: среди зелени огурцов, розоватых редисок, среди белых кругляшей посреди черного прямоугольника на могильном камне лежал уже слегка искалеченный — где-то с вершок колбаски умяли — символический фаллос с двумя разбитым яйцами в основании.

— «И бац — хер на стол». 

Народ брал колбасу с могилы, ел, закусывал, выпивал, между собой о чем-то переговаривался.

«Только что жа ржака была, а сразу и посурьезнели. Словно уговор вспомнили на заходы мои не вестись, — Бурый сглотнул, и украдкой фыркнул, — Да ладно, чего сызнова себя накручиваешь?! Чтобы алкашня сговорилась про политику общую?! Быть не могет!»

Перевел взгляд на изображение друга: сидящий на оградке Длинный словно бы кивал головой: «Не прокатило, сочувствую»

«Хули мне твое сочувствие? — со злостью ответствовал Бурый, — теперя, что ни спроси — - дураком выставят! Обратно вернулись, обратно ключик искать! Где профит с «ха-ха? »

В ответ из «водочного коридора» донеслась трезвая мысль:

«А ты вида не показывай, веди себя солидно. Пожри, например. Изжогу задавил, а дальше-то как? Зачем на пустой жа желудок хряпаешь?! Алкоголь свиты требует, он король, а ты жа теперь живой, а живому жрать под водку способно. Или обратно хочешь откинуться?! » - последний крик из коридора был уже как бы и гневным, Бурый потер ладони — что жа, есть смысл! 

Взял ломтик хлеба и головку чеснока. Она напоминала маленькую гранату. Демонстративно покатал на ладони, сдавил — не поддалась, тогда разломил, расщепил на дольки и поиграл в кулачке словно костями игральными. Прицелился на стол, хитро прищурясь обвел глазами компанию — ну? Готовы к новому зрелищу?! Но народ действительно словно что-то такое вспомнил, потому что все как один нацепили угрюмые маски и глядели в разные стороны, лишь бы на Бурого не попасть. И сердце снова упало — вот жа, даже по мелочи хотят прищемить! Он жа тут без подката, просто для настроения... эх...

«Хошь бы уже сказали — задолбал ты нас своим ЗОЖем. Не, ни в какую. Молчат»

Прежде Бурый ненавидел чеснок. Знал про целебные свойства, но себя не мог пересилить. И лишь добавив к народному знанию научные выкладки из популярных журналов — лишь тогда начал залпом скуловоротство наяривать. Правда, не везде, на теплопункте обычно, среди сырости и котлов — там его в спецовках держал, чтобы гражданское не пропахло белье. И головку положил Бурый за смену съедать непременно. Бывало, слесаря подсолнухи с бактериями лущат, а он показательно рядом жует витамин. Сначала смеялись, а теперь, если нет ни сухарей, ни конфеток, сами просят на закусь. Вован уже до того дошел, особливо в новой компании, что напоказ одну чесночину в рот закинет, потом вторую, третью — и жевать, медленно, улыбаясь, аж сок брыжжет! Народ столбенеет, а Бурый весь тащится! При семье только не прокатывал номер — Верка, ойкнув, сразу выбегала из комнаты. Терпеть не могла здоровую эту манеру.

Закинул одну чесночину в рот, вторую...

Оопять ноль внимания — бригадные со своей волны не сходили. К четвертой дольке показалось, что он выпил отборной желчи. Нёбо заполыхало, и в итоге мастер живо снял с могилы бутыль с минералкой, сопровождаемый сочувственным взглядом хозяина-Фрица закинул в рот хлеб, зажевал, запил — немного унял пожар. Со вздохом «спасиба» — вернул бутыль в ноги между треников дутых. Потом вспомнил совет «водочного коридорного» насчет жратвы и оживления, набрал на хлеб сала, колбаски, вытащил из пучка травинку лука, присовокупил огурец — пусть овощи с гряды на Толькином участке и явно не продезинфицированы — и жадно заработал салазками. И пища полетела вниз долгожданно, но... как бы в другом направлении. Нет, белки-жиры-углеводы шли куда надо, в желудок и кишечник, но вот что-то другое, что еще в пище есть — сытость! Сласть! Удовольствие, давно Бурым забытое — ломанулись дорогой, куда прежде водка прошла, что незримо рядом живет с пищеводом, и теперь там звучали восторги и вопли, так бывает при стыковке грузового «союза» с орбитальной станцией — люк открывается, и к двум постояльцам орбиты вплывают гости с земли! Ба! Дождались! Объятия, похлопывания по плечу — Так и Пища со Сластью встретилась, наконец! Плачет, слезы утирает — зачем в пресном космосе как дура летала одна?!

И отпустило.

Даже забылся.

Чашкин нагнулся, достал из под мознатой желтизны стакан с хлебом, вылил в изножие старую водку, смял стакан, кинул за стелу, отцепил новую «гильзу» от ребристой пачки и налил до краев. Уместил на мрамор, положил сверху свежий хлеб, старое жито, не глядя, выбросил за оградку «семейных» холмиков. Туда сразу же порхнули две галки.

— Вот так, друган, чтоб без жалоб на обслуживание.

Утер рот рукавом, поморгал, глядя куда-то через поднятый стакан на край кладбища, где то взлетала, то садилась неугомонная стая птиц...

Донесся мягкий шуршащий звук и на белую площадку с щебенкой, прямо к «Газели» подъехала белая «Волга». Остановилась, выпустила двоих теток в широких юбках, в платках и с цветами, поддала газу, с тихим пощелкиванием вырулила по гравию за ворота. Народ потянул шеи — куда пойдут? А вдруг знакомицы Длинного? Староваты, толстоваты — но покойник всяких баб любил! Не делал разницы! Как только появился дурацкий рекламный слоган «ты этого достойна» — Длинный вооружился им, и если его спрашивали, зачем он снял каких-то старых уродин, отвечал с энергичной жестикуляцией: «Они этого достойны! Все без исключения» — и кивал на свой орган, считая его чудом природы и потому достоянием общим. Сама доброта был Длинный для слабого пола.

Тетки подобрав юбки, пошли через оградки в противоположную сторону. Народ вернулся глазами к столу. Чашкин поковырялся пальцем в зубах, цыкнул, разлил по стаканам, посмотрел на надгробие.

— Кто за чем едет в Германию, а Длинный-то катался за немкой, и всю дорогу нудил, как будет телку снимать. С поезда слезли вечером, сразу в бар, на охоту. 

— Как, не позавтракав? — хмыкнул Фриц. Юрий в ответ без слов прижал руку к сердцу, что должно было снять все сомнения, и завел совершенно неинтересный «баян», где главным для Длинного был аспект чисто коллекционный. Друзья же под скучную речь плечистого толстяка, вспоминали восторженную версию автора, эпическую версию и немного трагическую. Потому что...

...Сидели в баньке, разливали по стаканам водяру, а Длинный, лежа на топчане, заламывал руки:

— Наши деды их миллионы оттрахали? Ну, наверно, а как? Русишь швайн ППШ наставляет, куда на фиг денешься. Но ведь гретхены не сдавались без боя?! Плевали в лицо, ругались, царапались?! Увы мне, увы. Лесные нимфы Рейна и Вестфалии, которыми я грезил, слушая Вагнера с мамкой, оказались совсем не русалки Дают, как профуры... 

Он воображал их гордыми «сопротивленками» восточному варварству. «А наша базар сразу на деньги перевела»., о, майн готт! — восклицал Длинный, воздевая руки к небу, — в баре девки у стойки стандартно сидят, глаза профессионально пустые, думаю, все понятно. Сели за столик. Тут входит ничегошная телка. Плащ дорогой, сумочка, села — губы подводит. Ноги, сиськи, платье в обтяжку, и на лицо не уродина, только челюсть тяжеловата, абсолютно не злачная. Подхожу, спрашиваю — пардон, мадам, варум хир? Она — нун, кАфе. То ись на кофе зашла. Я ей подмигнул, мол, битте за наш столик, шнапс-тринькен за фройндшафт унд либе. Поулыбались, поднялась, к нам присела. Я — заген зи мир битте, не хотите ли.... — показал жестами, — Варум? Что «варум»! Либе махен мит русишь швайн! Цвай минутен, — и Чашкин сбоку подвякивает, мол, " зайне прибор фюнф унд цванцих сантиметр". Ну, решил сейчас она завопит " найн, найн, пошель к шорт, я состою в гитлерюгенд и вообще, типа, замужем! — оратор делал паузу и обхватывал голову руками, — а она — «нет проблем, хундерт марк»! Сто марок — и нет проблем! И дала тут же в мужском сортире... — Длинный затягивался и итожил, — Вот вам и дойче фрау. Наши шалавы и то для порядка ломаются. Отсюда вопрос— теплотехник возвращал руки на грудь и складывал по-покойницки, — зачем нашим дедам их было насиловать? Для них секс — товар. Вчера — за миску каши благодарила, сегодня — за сто марок. Притом, многие сами вешались на победителей, правду дед говорил по секрету от бабули.

Жека подмигивал и улыбался, и про деда, летчика-аса, байки травил, напоминая Пашке, как он их в роще гонял, не давая в футбол поиграть...

— Прямо Длинный различал, где профессионалка, а где «чисто на кофе зашла», — тем временем, комментировал речь Чашкина Фриц.

— Различал, сто процентов, он же профи по части бабцов, — Чашкин дружески хлопал по стеле, — Да, Длинный? Зря мы сауну не открыли. 

Подавился и закашлялся..

— А жену его первую помните? —тихо подал голос Павел.

— Ты про которую? — нагнувшийся к водке Чашкин повернул лицо вверх, — их было мильон. 

— Ректорская дочка, Полина, — повторил настырно Павел, — Она на базар к Длинному бегала. 

— Не, не помню, — помотал головой Чашкин

— Это та, что к нам подрулила? Дева плечиста, ребенок в коляски и красный грузовичок на веревочке? — оживленно встрял Анатолий, покашлял в кулак, — помним, помним... грузовичок!

— Он квартиру обставил, а она перед свадьбой ему изменила с соседом, — угрюмо напомнил Павел, — Он от нее в армию ушел. Она к нему приехала виниться. Его отпустили на сутки, и на квартире она ему... отдаться пыталась. Но не выдержала и блеванула. Оказалось, была в положении, а Жеку хотела назначить отцом. И он ее прогнал. Она аборт сделала и опять к Длинному. Тот ее нах. Тогда она стала трезвонить, что он психопат. Комиссию подговорила. Потом сынка от любовника ему навязывала. Короче, я б с таким везением сдох.

— Так ты про Полину, сразу бы и сказал — Клава Шифер! — заливисто засмеялся пузан, делая вид, что вспомнил, о ком речь.

— Какая «клава»? Шифер блондинка, а эта как молдаванка, — возразил Анатолий. 

— Она не блондинка. — подтвердил Пашка.

— Да помню, приходила несколько раз под закрытие, когда кассу снимали. Поначалу думал — ко мне! — лицо его залоснилось, как намасленный блин, — Я к ней с почтением, может, пообщаемся после работы, ресторан, казино? А на Жеке лица нет — ах, думаю, вот где у него смерть Кощея! — Чашкин нагнулся к плите, расставил стаканчики в ряд, завилял бутылкой, разливая, — из-за нее он с рынка ушел, вспомнил, точняк.

«Еще одна версия» — подумал Бурый.

— Да. Дева как статуя. И косы толстые, брюнетка. Ректорская дочура, Поля, я ее знал еще раньше Длинного, она с кооператорами тусила, которым я фарцу подгонял из Германии.

— Он тогда с ней и познакомился.

— Не спорю. Я бы и сам хотел. Но тогда не случилось. В общем, Женя, — он качнул бокалом, выпил, утер губы, выдохнул, не закусывая, — нужно понять, что лежит на весах. Пусть ты блатной, но с папашей-то в контрах? Значит, обычный расбесдал и тогда не выпендривайся, добром не брезгуй, тем более, оно само за тобой хвостом бегает, — он нагнулся, бесцеремонно забрал бутылку нарзана у ног Фрица, сделал долгий, обильный глоток. Выдохнул, завинтил синюю крышечку, поставил перед собой. Фриц указал на место между кроссовок, Чашкин, ухмыляясь, переставил. 

— Значит, нужно было простить? — поднял голову Павел.

— Да за что?

— Она предала.

— Причем тут предательство? Это же секс!

— Она на комиссию старую карточку его принесла, где диагноз, по которому он от службы отмазался.

— Типа, что псих?

Пашка кивнул.

— И у него начались проблемы.

— А в чем она не права?! Он что, нормальный? — Чашкин даже всплеснул руками, ожидая поддержки народа, но ее не последовало. Он поправился, — не, я про то, что он не умственный псих, башка-то у него варила, да только мысли шли не туда. Подумаешь, от другого залетела баба, и чо? Зато хоромы в центре, сама по себе принцесса, в койке уж наверняка чистая ягодка. 

— Она в койке она на него блеванула, — напомнил Павел, — Длинный не мог забыть.

— Все равно таких баб надо прощать, — веско заметил Чашкин, поиграв ладонью, — если тетка что в голову вбила, все равно на своем настоит. Лучше сразу сдаться, выйдет дешевле. — Чашкин наморщил нос и с шутливым осуждением кивнул портрету на камне.

Бурый же перевел взгляд на Космоса, после поллитры — знатного религиозного деятеля и поборника добродетели — у того русые бровки на лице которого прыгнули вверх. Он стоял ровненько, почти не покачиваясь, немного опустив веки, что говорило о скором раскрепощении речевых центров, что, собственно, тут же и обозначилось..

— Она в абортарий... понесла плод. Ребенка лишила... жизни, — треугольная губа его сложилась в линию, — Она эта, — Космос смущенно потер под носом и выдавил, — блудница.

Народ благодушно засмеялся.

"Во-во, мякнул — и в форме, а у меня ни одной мысли в позитиве. Разве что сказать, что во всем виноваты бабы? — подумал Бурый, и чуть не присел от озарения, — вот где надо рожьями пошевелить! Все зло из-за них, из-за баб! Ну а рази не так?! — подкинулось что-то внутри. Ведь

если копнуться в душе, где берут начало самые потаенные мысли, то даже голды Бурый не для публичных понтов изначально заказывал, а для камерного восхищения, для одобрения у супруги своей, чтоб кислую рожу Вера сменила хоть раз на восторженную, чтобы глаза ее заблестели, как среди стайки подруг в юные годы, когда в новой джинсовке его увидала, когда приосанивалась, гордо поглядывала поверх вертихвосток — видали, подруги сердешные?! Мой! Чтобы товар в нем снова почуяла! Бабе ж что главное? Погоны, мундир! Вот цепка с печаткой и мыслились заместо погон. Плюс в должность вхождение, и баба — в карьере: мастерша, как никак, шишка! А он наслаждался б ее восхищением. Но Вера козой оказалась в замужестве.

«А еще говорят — «муж да жена одна сатана»

Бурый переменил ногу, вздохнул, обвел глазами жующее, перебрасывающееся словами собрание, посмотрел на недопитый стакан... и решительно выпил, не согласуясь с общей политикой. Выдохнул залихватски, занюхал рукавом..

«Так и объяви прямо, что во всем виноваты бабы! Кто ж тут будет несогласный? — зашептало внутри вслед за провалившейся водкой, но следом жениным осипшим голосом хрипло загнусавило, — «ага, дауай, дауай! Вечно мы тебе виноваты!» «А нет? — ухмылялся из коридора космической станции водочный обвинитель, — а кто орет «на моей шее сидишь, выходила за человека, а он в.. овне ковыряется?»

«Ну же Бурый?! — шептал соблазнитель — Выложи на стол карту! Твоя коза, его коза — все — козы!»

«А что ты пацанов объ... бал — тоже первая любовь Длинного виновата?» — возразил откуда-то взявшийся в космосе критический Бурый. Обвинитель умолк, а, за невидимым внутренним горизонтом, послышались возбужденные голоса — мужской и женский, его и веркин. В новом, таинственном мире ему что-то опять выговаривала взбалмошная супруга, и опять был ее верьх.... «Пустое! — решительно отмахнулся Бурый, — Лучше с блата зайти, тема беспроигрышная. С бабами лучше не связываться».

И сразу во мрак — околоземной орбиты? Концертного зала? — упал яркий луч и полукружью сцены — все-таки зала! — зажглись софиты и Бурый, в галстучке и сером костюмчике проповедника заскакал бодрым козликом, топорща усы и крича в микрофон: «Кроме себя самих, брателлы, кому мы нужны?! Беречь нам надо друг друга! Ну их, баб, в жопу, блат — вот истинный секс, Чашкин прав! В связях и нужных людях главный секрет успеха!»

И обратно веркин голос возвысился — уступать не хотела, стервоза: тух, тух, тух, бу-бу-бух — с жениными интонациями «шоканьями и «оканьями», занудело скрипуче, верные мысли сбивая «Что ж тебе нада, лахудра? Чего ты снова орешь?! И в космосе от тебя спасения нет!»

«Шо я ору?! Шо ору?! Водку глыщежь впустую, вот чего и ору! Где твой успех на помине, а? Поклоунствовал, поплясал перед своими хануриками?! Задружился опять?! “Пробле-е-емы” он решает! Уся проблема как бы мимо рта не пронесть!»

— Во всем виноватые бабы! — не контролируя уже себя выпалил Бурый зло, — из-за стерьвозы он с теплопункта подался...

— И с точки на рынке, правильно, — кивнул Чашкин, нагибаясь за водкой.

— Пришла она к нам летом — продолжил вдруг Павел, — девяносто девятым. Тоже — в августе...

И злопамятный день мимо Бурого покатил, где впервые видели Длинного в ужасе, когда у кирпичного сарая с трубой, верстаками, манометрами, гулом и испарениями, появилась Фея в открытом зеленом платьице ситца, с оголенными плечами и шеей египетской статуи, с тяжелыми черными косами, уложенными каскадом с макушке к затылку. Перед собой катила коляску, там сидел мальчуган со сморщенным личиком, задранным носиком, в шортиках светлых и маечке белой, и с тонкой лодыжкой, бинтом перевязанной. Прижимал он к себе игрушечный грузовичок, смотрел на сидящих у стены дядек взрослых, у которых как обычно при маме во рту пересохло, и которые сразу умолкли, но не хотел слезать и поиграться в куче песка у открытых ворот, потому что мама должна позвать папу. А кто он здесь, Папа? «Миша, не бойся, дяденьки добрые, они друзья папы, они не отнимут машинку», — говорила тем временем, мать... Наконец, мальчонка, прихрамывая, ковылял до желтеющей горки, и копал в ней совочком, заполняя игрушечный кузов, потом перевозил неприятно скрипящий свой грузовик на другую обочину, к ногам мужиков, обалденно следивших за мамой. Пластмассовый самосвал дребезжал, мальчишка бубукал губами, имитируя работу мотора, а Фея, к плечам подбородок туда и сюда поворачивала: «как Евгения видеть, не скажете? Он здесь? Может, спустится к сыну» — Пашка тихо привстал: «Сейчас посмотрю». Зашел в котельную, загремел сапогами по лестнице.