Песня без слов
К этой теме трудно подобрать ключ, хоть она и раскрыта настежь. Я начинал и бросал, что-то пытался сказать, говорил, выходило так себе, всякая муть, ни слова правды, ни слова лжи. Как и раньше изо рта выходят обрывки стекловаты, горячий, шипящий воздух вместо сути. Никогда, на самом деле, не хотел и не хочу ничего слышать, говорить об этом. Не хочу думать. Но что-то заставляет сделать хотя бы жест. Сделать рукой вот так, или так, или козырьком ко лбу, или от сердца к солнцу, или переломить в локте, кулаком вверх. Как ни крути, как ни ходи вокруг да около, это тяжесть, плита. Словно стена. Слова будут отскакивать от нее, и ранить тебя же. Нет новых слов, старые стерты, заюзаны, нет нового смысла в них, а старый никому не нужен. Пока не открыл ноут, все что-то роем кружит в голове, но как загорится экран — и ты немой. А что сказать, по-любому все слова я говорю себе, просто так, так собака иногда лает в ночи, чтобы убедиться для себя — остался ли голос?
Пока кружишь в тексте, как муха по стене, привлекая в свой танец потусторонних, ты еще можешь расчитывать на некий проблеск интереса, но как только в эфире возникнет одно из стоп-слов; «кровь», «война», «обстрел» — все, замок, конец связи, тема неминуемо скатывается в колею пафоса, патетики и зевоты, остается только захлопнуть книжку и швырнуть ее в угол, потому что дальше все всем известно вплоть до буковки, до запятой, что скажешь и не скажешь, о чем промолчишь, остановись на полу-слове — за тебя продолжит твой текст любой. «Живым, это лишь остановка в пути», — сказал один из, но не сказал, что все, так или иначе хотят сойти с поезда, и остаться в этой траве. Они хотят сохранять иллюзию жизни как можно дольше.
О чем я вообще, может понять тот (а таких будет все больше), кто каждый день, каждую минуту, в каждом отрезке времени на пути из точки А в точку Б примеряет на себя смерть от арты. Как джинсы, рубашку или куртку. Обычное дело, он смотрит на себя в зеркало перед выходом из дома и надеется, если что, отчалить сразу, целиком, а не по частям. Он предполагает вернуться еще сегодня домой, но, переступив порог, жадно цепляется взглядом за милые мелочи своего быта, впитывая, запоминая, будто уже никогда. Говорят, у каждой палки два конца. Человек держит один, смерть держит другой конец. Он согласен отдать смерти и свой, лишь бы не сейчас, ну пожалуйста, ну еще хоть один день, ну час, ну немножко, еще пару минут, а если что, то сразу, пожалуйста, сразу!!!....
Но планы у них разные, разные сверх-задачи.
Постмодернизм ситуации любопытен тем, что все происходит на фоне обычной мирной жизни: движняк, пробки на дорогах, сигналы, сирены, светофоры, ты выбираешь арбуз, сидишь в парикмахерской, едешь в такси, на велике, в маршрутке, просто гуляешь в парке с собакой. Кто-то может винить и осуждать дождь? Грозу, ветер, случайный удар молнии?
Это глупо.
Хорошие новости закончились как-то резко, сразу, давно. Небо затянуло плотным маревом без всякого намека на просвет. Пришла усталость и бесконечный черно-белый фильм, в котором ты играешь свою собственную санта барбару. Из телевизора пиздежь и яд, из глаз и ушей кровь, в душах наступил ледниковый период, ядерная зима давно уже в наших мозгах. Выхода нет. Слово «выход» теперь ассоциируется только с выстрелом гаубицы. Выход найдет природа сама, она переработает все наши неразрешимые проблемы, рефлексии, понятия добра и зла в навоз, в корм для флоры и фауны, на наших костях вырастет новый лес, а в небе снова засияет чистое солнце, освобожденное от необходимости греть нас, лживых ублюдков, пожирающих сами себя.
Война это стихия. Нет правых, нет виноватых. Все равны. Кто-то ровнее, но подравнивают и его. Бог на стороне и тех и других. Он любит вас, дети. Но вы слишком поверили в жизнь, в реальность, слишком заигрались. Вам мало песка на этой планете, вы решили превратить в песочницу весь земной шар. А пока на кухне варится гуляш на ваши головы, вы пинаете куличи друг друга и призываете небо в свидетели.
Все это чертово дежавю когда-то уже было. Мои буквы складываются в слова хаотично, и мне искренне жаль тех, кто будет держать их в руках, гадая — зачем? Что можно еще сказать на это? Пройти мимо? Но как-то неловко. Выдавливать из себя вымученные, дежурные штампы, на ощупь подбирая их в шкатулке черепа и, протерев о рукав, вклеивать в окошко комментариев. Вы там держитесь. За что? За яйца? Все будет хорошо. А ты уверен? Крепитесь? Молитесь?
Заткнитесь.
Ноу коментс.
Нет ничего нового в этой теме. Она реально трудна, как холодный ком бараньего жира в глотке.
Когда я слышу выход где-то недалеко, за горизонтом, и за ним художественный мелодичный свист по нарастающей, я не знаю куда это прийдет. Но я нашел способ, куда от этого сбежать. Случайно, однажды в минуту пароксизма, я увидел перед собой мысленным взором сцену из «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлиц пек картошку в камине, измазанный сажей и счастливый как слон. Кажется, он так отмечал день РККА. Он пел песню на русском с зажатым ртом, по привычке кодируя слова в голове и отправляя в Центр с помощью азбуки Морзе.
И зная, что никуда не убежать, не уйти, не слинять, я останавливаюсь, широко закрываю глаза и подставляю ладони солнцу.
Закрываю рот на замок до хруста в зубах. Ни жалости, ни страха, ни боли. Ярость. Все будет здесь и сейчас. Сажусь на асфальт, скрестив ноги. Я поднимаюсь в небо, но это не точно, ибо гнев якорит.
Точно только одно. Я пою эту песню. Я посвящаю эту песню убиенному рабу божию Евгению, рабу божию Дмитрию, и иже с ними.
Царствие Вам Небесное.
Она без слов.