Забег. Гл. 3. Вернемся к нашим забегам
(Лев Воросцов, Дон Боррзини)
Не ищи врага где-то — он всегда рядом.
Откровенно признаться, и сейчас не до конца понимаю, зачем нужен был такой забег. Впоследствии убедился, что это — глупость полнейшая, ничего более. Верно, что во всём виноват алкоголь — ужасное изобретение человечества… Неуловимое состояние невесомости, скорее, надматериальности времени. Секунда ускользнула — и всё, исчезла и никогда не вернётся.
Мы были и будем детьми системы. В рамках которой сначала страшно было говорить что-то неподходящее, нечто противоречащее нормам жизни, о которых вещали по телевизору. Вещали ещё тогда, когда было две программы — первая и вторая. С ранней юности я твердо верил, что буду в первых рядах вещих строителей вящего коммунизма. Выдержу все испытания, но не сдамся. И что всё должно быть по справедливости.
Затем училище и техникум внесли сбой в оценку ценностей. Что-то стало рушиться, а что — я не мог понять. К примеру, почему мы боялись милиции? Ведь дядя Степа такой положительный герой! И так хотелось подражать ему.
В армии меня убедили в том, что система всегда права. Окончательно это произошло, когда я заступился за рядового, который начистил репу старшине батареи. А начистил за дело. Тот издевался над солдатом. Отправлял в наряды вне очереди. Избивал. А однажды завел в «ленинскую комнату» и решил учинить расправу. Ан не тут-то было. Рядовой так ему ввалил, что пришлось зашивать череп. Поделом, на мой взгляд. Мне тогда сказали, что Минтаев был неправ, и поэтому его нужно исключить из рядов ВЛКСМ. И исключили, — всеобщим единогласным голосованием; потом отправили в дисбат. А старшина батареи получил очередное воинское звание старшего сержанта. Меня же разжаловали в рядовые. Не фиг дисциплину разлагать.
Мои сомнения зародились тогда, когда мама рассказала, что за безобидную частушку —
«Колхозник идет, весь оборванный,
Лошаденку ведет — хвост оторванный» —
моего прадеда упрятали в кутузку. «Да это был стеб чистой воды, не более», — думал я. Стеб не стеб, а прадед не вернулся.
Но жизнь продолжалась. Я вступил в комсомол, а в армии меня, как комсорга, даже освободили от службы. До случая с Минтаевым. Хотя, что тут греха таить, вытащить его было невозможно: нападение на старшину батареи, — это круто. Эх, лихой был парень.
В конце концов, я понял, что против системы не попрешь. Обломают. Выгонят из комсомола, партии с-большой-буквы «П», лишат очередной премии и передадут её в пользу голодающих Нигерии, вышибут из очереди на бесплатное жилье, которое нужно ждать десятки лет. Люди доносили друг на друга, пахали за копейки, получали бумажки-грамоты. Служи системе — получишь вознаграждение. Сколько судеб было искалечено, да что там, — изничтожено. Хотя, кто знает, что хуже — социализм или нынешний капитализм? Сейчас получить бесплатно жилье невозможно. Не те времена. Зато могут урезать зарплату, а то и выгнать взашей, — просто изгнать, лишив средств к существованию. И ничего не докажешь. Убрать человека — тоже запросто. Так что любая карлова «формация» обладает своими действенными рычагами для усмирения и переформатирования недовольных.
Помню, как, выбрав момент, «наше» «мудрое» руководство, краснобайствуя о перестройке торговых рядов, оглушительнейше всё и вся сломало. Моя карьера инженера-строителя покатилась по наклонной вместе с идеями марксизма-ленинизма. Партийные идеологи внезапно оказались верующими, зачастили в церковь. А мне зачем? Религия — опиум для народа! Это в свое время я уяснил четко. А, если честно, никогда не мог понять толпу народа, простаивающего сутками в церкви. (С иной стороны, должны они были, как люди порядочные, дать ширнармассам какую-то идеологию взамен той, от которой сами же отказались? Народ «без царя в голове», как минимум, не совсем лоялен. А так, — организовали-возглавили, дав ему «царя», что вполне логично и пристойно).
Нда, на мой взгляд, чтобы как-то выбиться, нужно много работать. Или же, вот, — стать очень умным и сделать так, чтобы работали на тебя. Впрочем, я отвлекся. Простите великодушно.
***
Водка, приятно разливаясь по телу, вытесняет из головы проблемы. По привычке я таился в полумраке кабака, держался в тени на улице, прятался в такси, и полагал, что меня никто не видит. Фобия. От кого прятался? Не знаю, не люблю быть на виду: подсознательно чувствуешь себя как под прицелом снайпера. Огни ночного города — почти те же звёзды — не слепили так, как слепит солнце, и я ощущал внутренний комфорт, укрывшись от света, надев очки. И где-то воображал себя человеком, который наблюдает за окружающими…
Что будет дальше тем вечером и ночью, я примерно представлял, поэтому на всякий случай стал инструктировать Длинного:
— Прошу, — не устраивай приват-танцы с девочками, а то опять вывалишь кучу денег.
— У меня их не много, — парировал мой товарищ.
— Отдай лучше мне, — предложил я.
— Не отдам, — огрызнулся Удав.
«Вот урод», — мелькнула мысль.
— Копальт ты, Длинный: конь в пальто. С яйцами в карманах.
— Сам такой.
При входе в подвал, где находится мужской клуб, нас обыскали. Затем кто-то невидимый дал «добро», и врата рая отворили. «Наверное, братки шалят, — думал я. — Иначе бы так не шмонали. А, может, порядок у них такой?» Впрочем, мы были уже на взводе, и, если бы нам сказали, что там засела бригада с автоматами, все равно пошли бы на шоу. Потоптавшись, сдали одежду в гардероб.
— Слышь, — спросил Удав, — а чо у гардеробщика рожа, как будто он всю жизнь нары грел?
— Бандитская?
— Ага.
— А хрен его знает, тебе-то что?
— Да ничего, просто заведение, типа, приличное…
— Вот именно, «типа», — передразнил я.
И вот она — опять же, администратор стрип-клуба, тоже вся «обтянутая» — приветствует нас, ведет к мягким посадочным местам, на которых можно и уложить кого угодно: это не диваны, это — траходромы. Перед глазами так и стояла картинка, где я заваливаю на огромный диван какую-нибудь блондинку… или брюнетку… какая хрен разница, а она, задрав ноги выше головы, томно стонет, может быть, в такт музыке. (Прямо наваждение какое-то. Умеют же создать антураж. Респект, что уж там. Обстановка провоцирует, ни дать, ни взять). Да, проститутка, кстати. Ни разу, мне думается, не испытывает она истинное наслаждение. Ну, может, в одном случае из ста, а то и тысячи. Но мне пофиг, я же заплатил! Поэтому беру то, что понравилось. Покупаю. А она продаёт.
Но я никогда не унижал их; по сути, я — такая же проститутка в этом городе. Просто они продают своё тело, я — свой труд. И мы стараемся не лохануться, сделать работу достойно, ведь платят-то хорошо. Она получает за ночь столько, сколько некоторые за месяц работы. Да и я, в общем-то, имея под рукой команду парней, подобных Удаву, особо не перерабатываю. Ну да, ей пахать иногда, конечно, приходится, вдруг её придёт «пахать» какой-нибудь страшный клиент, паханавт даже: старый, лысый, с гнилыми зубами, с кучей проблем и запросов?.. И что? А ничего! Работать надо. Арбайтен! Товарно-денежная масса, твою мать!
Я смотрю на стриптизёрство как на публично-производственную феерию в рамках показательных мероприятий, — вольные местами выступления девушек с казенным шестом под эгидой здравого фаллоимитаторства. Где-то — как на смесь циркового и отрадно-эстрадного представления с некоторым — не без того — заскоком и на сцену театральную; делаю, разумеется, щедрые скидки на молодость, задор и, безусловно, выдающиеся в сторону клиентуры внешние данные участливых и безучастных участниц. Шест, или, проще говоря — пилон — есть ведущая и направляющая сила заведения, ядро его экологической системы, инструмент и продукт столпотворения. И хорошо, кстати, что шест стоит крепко и там, на нем, уже что-то успешно крутится, мелькая голыми сиськами и жопами.
Началось, — к нам приближается первая пара дев. Они в одних стрингах. Задорно торчат соски. Кажется, эти вечно голодные голозадые зайчушки осторожно подкрадываются — тут и желание получить деньги, и страх — конкурентки прискачут первыми и перехватят клиентов, и, мало ли, а если кто-то из нас неадекватен? Вдруг и набросится на них? Что ни говори, а народец случается разный, особенно если учесть, что некоторые принимают наркоту и приходят обдолбанными в ноль. Кстати, еще вам короткая песня про зайцев длинной строкой:
Захотелось дранки зайцам спозаранку, прошлою зимою, а, скорей, весной.
Драли-драли дранку, в основном зайчиха, заяц отвлекался, драл зайчиху знай.
А жена, поганка, в потолок глядела, гладила вибратор, — вот, мол, запасной.
Муж трудился тупо, а она — смотрела, пригляделась, — зайцы, ну, а где ж Мазай?
Да, здесь умеют выбирать товар, — я просто балдею от желания пристать вот прямо сейчас к одной из «товарок», только бы нас где-нибудь оставили наедине; сиськи совсем как у Жанны, — красивые мощные торпеды, самодвижущиеся боевые снаряды с боеголовкой в сосочном отсеке. Говорят, девчонки дают. За о-о-очень большие деньги. Или по любви. «Любовь придумали русские…» Когда-то мне нравились такие моменты. Время замирает. Я в нирване. Алкоголь, полумрак, музыка, и офигенные обнаженные девочки. Может, ради этого и стоит жить?