Длинный и небо. 18

Когда Татка после свадьбы с началом разрухи в стране, втащила в переполненную, почти коммунальную хату инсультного, невменяемого папашу, другие «башни дворца» на дыбы поднялись. А Татка спокойно показала им на собаку: теперь у нас — симметрично. У обоих сторон по мужу, жене, по ребенку, и по одному существу предобрейшему, что пожирает чужую готовку с плиты, говорить не умеет и с кем можно выпить и всем поделиться.

— Тем более отца мне некуда деть, — поставила ультиматум Татьяна, — или я развожусь и долю отсуживаю, или в проходную комнату селим папу. Места он занимает не больше вашей собаки. Притом он только бубнит, а ваша лает еще. А срок подойдет, я его хату продам, и долю здесь выкуплю. Вы же сами на отдельную копите, ну?.

Согласились. Деда вселили. И зажили, на удивление, словно в раю. Тесном, конечно, но все же. Каждый втайне себе поражался. Собака вместе с деструктивный отцом скорешились, Татьяна с Томкой-сестрой лясы точили, перемывая кости соседям. Пашка и шурин постоянно искали возможности мякнуть. Детки — ровесники, в одной песочнице лазили. Жилплощадь в малосемейке с прописанным Длинным стабильную копейку давала. Шурин был повернут на роке, Пашка — на видаках, и весь семейно-коммунальный табун, вместе с собакой и таткиным отцом по праздникам или по прокрутке нового зрелища кочевал из одной «башни» в другую. Нередко брехались у плиты и сортира, как и положено, но зла никому не желали. Без камня за пазухой, так, поорал — легче стало. . А главное, что не иссякал у них поток незваных гостей. Кто бы с чем ни пришел, его никогда не отваживали. С улицы зайдешь, не поймешь, кто тут главный хозяин, а кто пришел просить в долг, за палаткой на рыбу, за костюмом, потому что у Пашки их полный сарай, «а мне на работу устраиваться», чтобы горло с кем-то смочить — приносили бутылку с закуской, или просто — на звуки веселья, на огонек. Между окном и диваном — Длинный копыта вытягивал, в кресле Чашкин опухший, горой подушек сложился, только что выигрыш из салона сюда притащив. На складном столике дымилась полная бычков пепельница, синел телевизор с комедией, звучала «Металлика», из кухни запахи счастья неслись, откуда дед и собака под женские крики, убегали, хлебавши несолоно. И в вазе куча дымных окурков! Полная чаша, символ уюта! Расходились только тогда, когда Татка диван расстилать начинала. Громко объявляла, что их семье надо спать иногда. Только тут становилось понятно, где здесь хозяева.

«Не хата, а проходной двор! — ругалась Татка, втайне страшно довольная.

И выбредали гости на улицу нехотя. Здесь был храм, здесь был хлеб и душа. Здесь был смысл. И потому на следующий день загружались опять.

 

Пашка тихо вздохнул и быстро провел по векам пальцами, словно щипцами. «Слезу уронил? Проняло?»

Бурый же радом с запущенной журналистской могилой изображал древнего лучника.

... Натянула стрелу старшая, — пыв-жж полетела стрела! И приносит ее новый русский! Средняя натянула — и янки жирнай является, банкир-супостат! «Это ж надо ж как старшим везет! — ахает царь, — ты уж, Василисушка, не подведи, пуляй стрелу подальше, чтобы сам президент ее поднял! Ну и запулила Василиса стрелу. Ждет — нет никого. А царь и объявляет ей радостно: «что жа, звездуй за стрелой! И не возвертайся без жанеха» — а про себя думает, «да что б ты сгинула в дебрях, на твоей доле посижу да поцарствую!»

...И пошла Василиса по белу свету. И куда только не заглядывала — и в люки лазила, и по подвалам шарилась — нету! Все прочесала!.... Уже царь помер, сестры детей нарожали, царство без нее поделили. А Василиса, все ходит, ищет стрелу

— А забить не могла на папашу? — спросил Фриц, гоняя спичку в зубах.

— Уважала отца. — Бурый сокрушенно покачал головой, — да и среда засосала. Девственности-то ее лишили давно, в первые дни, давала же, не иначе, — убежденно сказал Бурый, — как выжить одной? Ну. А ночевала-то где — на люках, на теплотрассах, с бомжами! — воскликнул Бурый с трагической нотой, — была королевна, а теперь жа — бедная женщина...

На языке был другой текст, «а теперь она шалава, которую пользуют» — но от этой трактовки Бурый благоразумно ушел. Сам недавно всех тут попользовал — могли и припомнить.

— Тут ведь сердце возьмешь на кого и пропал! Дружить надо, да-а! — спохватился Бурый, и все-таки был доволен намеком — вставил, не придерешься!

А Павел не сводил с облаков незабудковый взгляд. И не понять людям было, жалеет он или смирился давно? 

 

Девяностые, самый их пик. Инфляция жрала накопления. Хирела страна. Обстановка квартиры тоже хирела. Ломалась сантехника, мебель, обои от стен отлетали. Татка разрывалась между ателье и ребенком. Томка-сестра, мечтавшая стать королевой в продмаге, с выбором оскоромилась — продавцами теперь стали все. От тротуаров до проходных, и продавали все, от гвоздей до себя. Шурин, бедующий с ней в ателье на подхвате, приносил домой жалкую мелочь. И пил. Пил и Пашка, в кабаке подвизавшийся грузчиком.

Нужны были деньги.

И повезло вновь инфанту. Завербовался на тягач, почти тот, что в армейке, только с платформы подымались не ракетные конуса «Круга» системы, а направляющие для чушки, забивающей сваи. 

Но мостотряд тоже накрылся, и он вернулся — без денег. Инфляцие, все на месте проел. И постановили тогда на семейном совете, все посчитав, — часть заветного царства продать. Он и рот открыть не успел... Или не смог? Наверно, последнее. Ведь не смог ремонт завалящий начать или диван нормальный купить. И пультом, притом, своим не владел.. Что же биться за символы, чья цена не память героев, не Европа, не Азия, где стоят легионы, а диваны да шкаф, да лекарства, да несколько рулонов обоев, без которых — так грязь надоела — и жизнь не мила. Если уж предъявлять за беспамятство — императорам, а не им! 

Правы были старшие сестры. И взрослым умом соглашался с резонами. Но только вот взрослым, а детским своим, основным...

И с тех пор поселилась в нем... нет, не претензия... а тоскливая пустота, собака, все время ждущая водку. Потому что вынули ему душу из жизни. Прежде еще боролся за пульт — «не зарывайся, сила чужая, тут и своя воля водится!», а ныне забил. Где теперь разница? Зачем к жизни сердце держать, когда она лучшие мечты разоряет? Самые сокровенные, самые тайные? Словно в детском лукошке роется, хотя могла б и не лезть...

 

А финальные аккорды Бурый исполнял как хороший оркестр, словно и не один он стоял у могилы. Един во всех лицах, и Василиса, и царь, и оператор в насосной, что вместо трех атмосфер...

— ... шестнадцать очков замандячил! И вот лежит королевна на люке, а под ней что-то посвистывает. Она — брык в яму, а тут жа и взрыв! Люк в сторону, из подземелья нечисть поперла, а во главе ва-ажно квак зеленый с короной хромает, и в лапе егонной стрела папашина торчит! «Ну, — обрадовалась Василиса, — закончились мои скитания! И давай с ним сосаться!

— Нет бы стрелу сперва вытащить, — эмоционально заметил увлеченный Толян,

— ...раз в губы — ноль эмоций, два — обратно никак, а квак развалился на ладони и шепчет под кайфом: «ниже, ниже целуй, я шибко заколдованный...» А?! — притопнул ногой Бурый, присел и растопырив руки, — А?

Заряд попал в десятку. Толька дергался в хохоте, телогрейка на его плечах ходила ходуном. Космос икал, выставил под заячьей губой неровные мелкие зубы — такой у него был смех, Фриц переводил не мигающий, покровительственный взор по кругу — ну как? Это я понимаю Хазанов! Даже Пашка смахивая влагу с уголков я глаз, и пошмыгивал носом. Чашкин пытался быть равнодушным, демонстративно закусывая, но от ржаки подавился, и закашлявшись, получил от Фрица по загривку пару душевных хлопков. Перестав кашлять, упер руки в боки с прежней презрительной миной — ладно, хазанистей видели. Смех потихоньку утих. Разливающий потянулся за водкой.

«Есть контакт, — с удовлетворением отметил Бурый, — Пашка размяк и Толян повелся. Через пять рюмах сойдемся, ежели темп удержу. Пашку надо окучивать»

Посмотрел на Павла.

Пора! «Зацеплю жабами, а потом на блат и на здоровье и вырулю».

— Да-а, жаб, я помню, Длинный до странности любил! — воскликнул Бурый, как бы припомнил увлечение покойного, — На всех рыбалках скользких живностей выискивал. А отчего у него к ним такое расположение? Я всегда поражался...- покосился на Пашку. 

А тот опять глядел куда-то за облака.... Словно припоминал...

 

***

И был осенний день, и озеро ледниковое, извилистое и узкое, десять верст — вьюн. Ископаемой рыбой всплыло оно в океане земли, растолкав берегами леса. . Узурпатор сам отступая, казну здесь трофейную сбросил— Рутавечь, со дна не достать!

Стосковавшаяся по рыбе бригада вызвонила к пункту приятеля, и тот привез их на маршрутном такси за семьдесят километров прямо в голову озера, которой уткнулось оно в желто-зеленый, с мелкой травою песок. Приехали, встали на насыпи прямо над пляжем, под соснами.. Бурый остался лежать в салоне. Фриц — дремать под музон на водительском кресле. Пашка сразу вытащил удочки, и с нетерпением маньяка, сбежал по откосу к пляжу, где в жару купаются люди, а в холод — просто пустынно, и никакой рыбы отродясь не поймать. Но, может, уклейка придет? Нанизал на зазубрины жеванный хлеб, воткнул ветку с раздвоенными сучками — закинул лесу в ровную гладь, положил на ветку удилище, присел — и замер. Париж стоит мессы, а жизнь стоит свеч — лишь бы торчал поплавок!

Тихо, безветренно. На насыпи белеет «Газель». Пляж окружают высокие сосны. Где заканчивается песок, начинает осока и камыш, там и вода застойная, и рыба есть, и слышен крик жаб, да только Пашке туда не охота.

А Длинный, с трудом переставляя ноги, дошел до края пляжа и зашарился по прибрежным кустам. Потом был слышен победный клич, над камышами вырастала фигура, держащая в руках двух квакушек, потом, забыв про ноги Длинный, хлюпая, бежал на берег и тяжело брякался рядом с молчащим рыбаком. Показывал жестами, за каким занятием их застал — за продолжением рода. Водружал л ноги на перевернутое ведро, шарил рукой в траве, находил зеленые, слизистые комочки и, поцеловав, закидывал их обратно в озеро.

— Ну что? — ухмылялся Павел. — Царевны не вышло? 

— А все как у людей, — улыбался приятель, — сначала «отдайся, озолочу», а потом я шибко шибко заколдована! — смеялся Длинный, вытирая ладони о травку, — закон жизни: если ищешь царевну, точно нарвешься на рептилию, — устраивался поудобней, откидывал патлы с лица, — какой из этого вывод?

Павел молчал.

— Вывод — над сразу жабу брать. Не стала принцессой — никаких претензий, маяли руки... 

— Да ладно, — отмахивался Пашка, успокаивая взгляд на поплавке, — у тебя бабы все неотвратные.

— Да я ж не про баб, — отмахивался балагур, закладывал руки под затылок и странно смотрел на Пашку:

— А что это, когда сон повторяется?

— Какой сон? — не поворачивая головы, спросил рыбак.

— Опять приснилось, что еду на дембель, в руках пакет. Разворачиваю, а там Жаба. Спрашиваю, если поцелую, ты типа, принцессой станешь, как Василиса?" А он мне знаешь, что говорит: 

«Я не Василиса, я твой Василиск» — Длинный затягивался, вращал бычком, делая дымную спираль, — То есть еду домой к Василиску. Я тогда проснулся, давай шмотки смотреть, туда-сюда, нет, никаких свертков. Потом всю ночь гонял мысли, зачем еду на дембель, что там хорошего, кроме друзей. Хотя армия сама попросила не разлагать. А я разве их разлагал?

— Не, откуда? — улыбнулся Павел, не сводя взгляд с поплавка, что качался на жидком зекале, — подумаешь, публичный дом устроил в санчасти... Медбрат!

Длинный приподнялся на локте и поднял палец вверх, — далеко не публичный! Только для своих.

— Свои, небось, и сдали.

— Ну да, бабы, кто еще, — ухмылялся приятель, поднимаясь на локтях, — славные были денечки и ночки.

— А что сон — снова видал?

— Ага, , на днях. Опять приснился. — Длинный замер с зажатой сигаретой в пальцах, не отрываясь, глядя на Павла. Тот почувствовал взгляд, свел взгляд со снасти, качнул головой — «чего ты?»

— Отходил свою дорожку. Другая будет — не знаю...- качался с одного локтя на другой, потом снова лег, — Я по второму кругу поехал.

Умолкали. На зеркальную гладь набежала легкая рябь, словно в воду бросили частую мелку сеть. Миг — и пропала. Снова зеркало, огромное, изломом уползающее за лесистые холмы в пяти километрах от пляжа... Вверху и внизу — небо и спящие, посеревшие кучевые и уставшее белое солнце. 

— Пишут, на земле первыми были рыбы, первыми существами, — Длинный извинительно прикладывал ладони с тонкими, вытянутыми пальцами к груди, — типа, вода отступила и у рыб выросли лапы. А я думаю, первыми были жабы — ведь Василису-царевну в рыбу не поселили, а — в жабу-то — да, — он мечтательно затянулся. — Вот и случилася жаба.

— Кто жаба? — не понял Пашка, глядя на поплавок.

— Жизнь, — странно отвечал Длинный и улыбался, — Сколько ее, суку, целовать? И, главное, куда?

Он спускал ноги с ведра, переворачивался на живот, с болью разворачивая носки. Вставал на локти, срывал травинку и продолжал, перекатывая ее как сигарету по углам рта.

— Встретился с бывшей на днях.

— Это с которой? — удивился Павел, припоминая парад-дефиле, претендующих на Длинного дам.

— С Полиной.

— Ректорская дочь? Первая женка?

— Да. Та, что сначала рога наставила, а потом на втором месяце решила меня сделать отцом. . ... Короче, снова свою пластинку поставила.

— Какую?

— А что и три года назад. Про сынка. 

— Которого перевязанного к тепловому катала?

— Ага. Я рассказывал, как с ней встретился?

Пашка покачал головой — нет. 

— А... ну ладно. Значит, два года назад, девяносто восьмой. Она в комиссию нажаловалась, чтобы меня прав лишил, а когда я выскочил, начала преследовать. На тепловой приходила. Звонила, говорила, что ей нужно извиниться за все, поклялась матерью, что не будет на шею вешаться. Ладно, думаю, дело хорошее, дам бабе шанс. Извиниться не драться. Ну, так вот, она опять с сынишкой явилась, ты понял? Маленький, шустрый, в веснушках. И первым делом знаешь, что было? Он ручки ко мне потянул — и «папа, папа»... запричитал. Прикинь тема?! У меня внутри все перевернулось. Ну ладно, взял на колени. Погрелись на лавке. Мороженное поели. Потом... я их на такси посадил, до дома довез, попросил объяснений. Она и говорит, «я воспитываю его типа, что ты его настоящий отец. В доме все от тебя, он тебя ждет». «Это я понял, — отвечаю, — а который на зоне — он уже не папаша? Который пять лет там стулья да диваны с тобой протирал? От которого первый аборт был, которому второго родила? Я уж про зеркало молчу, называется: найди хоть что-то похожее! А она — «отцом Миши должен быть ты». Да ради бога, тогда зачем ты мне рога наставила?! Зачем с этим после аборта жила? И, главное, хули приезжали ко мне в армию, и в любви клялись, и простить просила, — и я уже почти простил, а в койке тебя вдруг стошнило?! Зачем меня в койку тянула, заставил сутки просить выходных у начальства? Могла ж не тянуть, просто уехать и не палиться. А потом еще рожу невинную состроила — я думала, что ты знаешь! Откуда мне знать про твою беременность, блин?! Но как я в армейку ушел, получается, — еще после тех извинений, когда вас застукал, ты с ним с койки не слазила! Да все твои разговоры для меня как та же блевотина! Зачем второму дитю жизнь калечишь? Тем более, у него есть отец, и понятно, кто он.

— От первого же освободилась?

— Да Но не из-за меня. И ничего, второго родила....- гасил сигарету о траву,- А, так знаешь, что мне она ответила? «Да, говорит, тебя тоже не отец воспитывал, а на родного ты до сих пор обижаешься!». Поняу? Биографию мою изучила! Во тут-то я и припух.

Длинный, волнуясь, выплевывал травинку, доставал новую сигарету из пачки, раскуривал, затягивался, делал дымящей палочкой в воздухе восьмерку и продолжал, выпуская дым, — И я вот смотрю на ситуацию, и как вижу себя в кривом зеркале. Да, первый отец был не родной, но отец настоящий. И он же мать-то любил?! Еще как. Да, я обижался на биологического отца. Так биос меня заделал — и от матери сдунул. А я вел себя правильно, по понятиям, — Длинный снова затягивался, — Короче, я не повелся, говорю: там была любовь. Как минимум, первый папа мать любил. А в вашем случае что? Ты мне тупо рога наставила— от любви, что ли, великой? Нет. У меня к тебе тогда еще все испарилось. Потом, ты аборт сделала. Но ко мне не пришла. Устроила с придурком вторую попытку. Теперь что, установила научную истину, да? Не, подруга, мне твои поиски на хер сдались. Я твоему отпрыску не отец и отцом не буду ни в жизнь. Не потому что не хочу, был бы он сам по себе, может, и взял, а так — просто нет никаких оснований. А она тут как зарыдает: неправда, есть любовь, знаешь, как мой сын ТЕБЯ любит?! Ну а потом обычную пластинку завела, «прости, я ошиблась, но не ужели нельзя все исправить?» Крутая, да? Одно дите уморила, второго завела. Отца ему назначила. Не, мертвая хватка?. И, главное, — Длинный возмущенно приподнимался на локте, — за девять лет я ее три раза видал! Только три раза! Не считая разов, когда заочно пыталась нагадить. Да, если с этим, то в год раз по пять.

Возникла пауза. Ветер поднял на озере слабую рябь, сморщил зеркало. Длинный вытянул руку, пошарил по песчано-травянистому грунту, нашел плоский камушек. Сел, размахнулся, пустил по ряби блинчики — раз, два, три, четыре... пять...

— А отец мальца реально на зоне? — нарушил молчание Павел.

— Не знаю, говорят. Либо на зоне, либо в лесу. Он же в какой-то бригаде числился, а куда их определяют — либо туда, либо туда. Шестерок, в смысле. Фриц его вроде знал. Хотя нет, жив. Чего-то она говорила про письма. Мол, прячет от Миши. Сынок-то в школу пошел, может прочитать и конец легенде. И беде моей. 

Опять приподнимался на локтях. 

— Не, ребенка жалко. Тогда он так плакал всю дорогу, вообще, сердце переворачивалось. Главное, он думает, что я его отец и его не люблю и потому виноватым остался. И она абсолютно уверена, что я стану отцом. И по боку, что у парня уже сдвиг по фазе, лишь бы на своем настоять. Не, ну как этих людей понять? ... — произнес Длинный, жуя травинку, Потом раздавался звонок, и Длинный, бросив виноватый взгляд на Пашку, лез в сумку-лопатник, валяющийся рядом. Павел с изумлением — кореш-то гаджеты не признавал! — отводил взгляд от поплавка, а приятель доставал из портфельчика черный, квадратный матовый пейджер с серым табло. 

«Дачка от профсоюза ткачих, — смущенно говорил приятель, — Я бы не взял, но они пригрозили санкциями. Надоело меня вылавливать. А по работе удобная вещь».

Потом снова переворачивался на спину и водружал ноги на ведро.

— Уже не журналисток? — хмыкал рыбак.

— А может, и журналисток. Или мне забить на принципы, простить ее? В конце концов, мальчонка меня считает отцом. Не откликнусь — вырастет, будет ненавидеть. Потом как-нибудь приедет и предъявит, что я ему жизнь покалечил. Со мной-то у него больше шансов. Теоретически. Если к биологическому вернусь и в дело войду. Вот она, вторая дорожка. Сынку ее, правда, уже восьмой годок. Но он ждет, с ее слов.

Жадно высасывал последний никотин из замусоленного бычка, несмотря на лежащую целую пачку. Пояснял — привычка с девяностого года, с дурацкого времени, когда не было курева. С тех пор не оставляет даже затяжки. Хмыкнул «как блокадник с хлебом, верняк!»

— А возвращаться придется. Как иначе ему жизнь обеспечить? Значит, и даму придется простить. — делал паузу и продолжал, — Тогда зачем...- и обрывался на полуслове.

— Что «зачем»?

Длинный ухмылялся, качал головой — «проехали», докуривал, гасил бычок в блеклом песке. 

— Ладно, доживу до тридцатника — зароюсь в землянку.