Длинный и небо. 17

Бурый подобрался, но тут дунул ветер.

Чашкин, увлеченный обсасыванием свиной корки, бросил и отвел взгляд с блестящей у бархатцев шины.

Фриц ухмыльнулся, сунул ступню в черной кроссовке под желтые бархатцы, двинул носком, и подтолкнул третьяка на плиту обратно. Словно по заказу, на нее опять упал лучик света, она заблестела. 

«А эти, ишь, делают вид, будто не при делах, будто не они Длинного ломанули! — позлорадствовал Бурый, — значит, помнят, боятся! Неудобно им слышать про подвиг-то свой! Да вот уж как видно придется!»

Ведь на прежних пьянках об этом молчок! Но то ж прежние пьянки. Теперь-то — война.

Бурый облизал губы. В голову пришли новые мысли. Война, да! Все средства годны!

Детство Чашкин провел в ЗГВ, в части, где отец служил прапорщиком, начальником склада МТО, По знакомствам, по связям с Германией, а главное, благодаря таланту сходиться с козырными людьми, он еще в Германии начал бизнес, в том числе сначала на тихом, потом на откровенном дербане складов. Сейчас же старший Чашкин числился директором ЗАО, сидел один в огромном кабинете, и стриг купоны с личных пакгаузов, которые сдавались в аренду крупным оптовикам. Он развелся с матерью Юрки, женился на молодой, построил новый дом, а сына-недоросля поместил в ежовые рукавицы, на необязательное ежемесячное содержание, которое выделял в зависимости от его поведения. Денег хватало на проживание, еду-бензин-коммуналку, но их совершенно недоставало на радости жизни. «Говорит, ноги не протянешь, и ладно, — фыркал обычно Чашкин-младший. — Остальное сам зарабатывай» Ну и еще папа считал его «непутевым», что совершенно Чашкина выводило из себя, ибо «путевость» предка, по мнению отпрыска, была лишь в том, что он попал на нужное место в нужное время, и нужным людям сгодился, что смог бы и любой дурак «Сорвал джек-пот, фортануло, а меня строит! — с досадой делился Чашкин в компаниях, — главное в бизнесе для папаши — это кантик на шее выбривать по линейке». Завсегдатай игровых заведений, Юрец не был «игроманом», как считали окружающие. Просто он спорил с отцом. Он упорно и решительно ловил удачу за хвост, чтобы поставить предка на место. Но хитрая птица в руки не давалась. Так, перья предлагала пощипать. Изредка.

«Можа, он с отцом замирился? Тогда где его невезуха? И где тут стрелку кидать? — наблюдая за благодушным Чашкиным, думал Бурый, — тогда что делать? Эх, коварное зелье, — отвлекся от проблем Бурый, чувствуя как возникает томленье в боку. 

Бурый громко и натужно покашлял.. Чашкин глянул на него — кивнул на рулон туалетной бумаги, подмигнул. Бурый помотал головой. Бригадные продолжали изучать воздух перед собой, словно разглядывали загадочные письмена на стене молчания, вертели в руках белые усеченные конусы и медленно пожевывали закусь.

«Так и допьем без бузы. Дома догонишься, а завтра работа, наряды, то се, само собой все и уладится. Брось ты обиду » - снова голос неизвестного просителя постучался в дверь, предлагая отменить задуманное.

— А тамада чего молчит? — Фриц протяжно зевнул, слегка перекосив челюсть, и если бы здесь стоял художественно подкованный человек, череп напомнил бы ему известное полотно художника Мунка «Крик». Если бы ценитель оказался. Но таковых не было.

— А он с водярой язык проглотил! — ухмыльнулся Чашкин, показав щель от выбитого зуба, и обращаясь к бригаде. 

— И оставил в кустах? — усмехнулся Фриц, — за тем бегал, язык искал?

— Ага! — заржал Чашкин, — точно, язык искал! 

— И на тебя стрелку кинул? — поморщился Фриц, — ты ведущий?

Он втянул голову в трубу воротника, дернул вверх молнию и спрятал подбородок в бортах косухи

— По ходу да, кинул стрелу и я теперь тут Петросян, — довольный Чашкин повернул лицо к памятнику, и поднял стакан — Ла-адно, не пропадем! На «ха-ха», как обычно? 

— Тогда я в кабину пойду, не май месяц, — сказал Фриц, дождавшись, пока все стаканы опустятся на плиту.

— Конечно, без подогрева хреново.

— Да хер с ним, с подогревом, у меня от тебя на ушах мозоли Задолбал ты, дай другим порулить.

— А-а-а! — Чашкин, встряхнув стаканом, — ну тогда я не тамада. Ща Вован вступит. Вован, плиз на сцену, — тут же повернулся к памятнику, склонил голову, — Длинный... Вот на... уя? Ладно. Откланиваюсь. Просю! Вован теперь развлекает. Ну, давай, Вовентель!

Фыркнул, вытер сальные губы, кивнул стеле.

— Ща Вовчик вступит.

— Давно пора, Вов-чик, — улыбнулся водитель. Бригада заулыбалась, переглянулась. Только Павел немного хмурился, в своей манере.

Бурый же замер от неожиданности и возмущения: «Вовентель?! Вовчик?! Вован?! Какой...» 

***

«Какой я вам, на фиг, Вован?! Вована нашли, да?! — взъярился Бурый, только что получивший нокдаун и еще не отошедший от стукнувшего в перепонки цитирования его мысли — «кинул стрелку», сразу продолженного новым болезненным ударом! Вован! Вовчик! Как только за карьеру Бурый сразу отменил подобное обращение! И не откликался больше ни на Вовчика, ни на Вовуню, Вовочку, Бобочку, Вовастого, Вовсю, Вовентеля, и тому подобное, и накрепко запретил себе на подобные заходы внимание обращать! Он вам не мальчонка на побегушках, а — Бурый. БУРЫЙ! Ясно? БУ-РЫЙ! Или Владимир Аркадьевич. Правда, картавое отчество, напоминающее об отце-алкоголике, ему тоже не нравилось. Но пусть так, не выбирают отцов. 

Бурый глубоко набрал воздух, сделал скорбное лицо и отрицательно помотал головой. Фриц сделал губки гузкой, разочарованно выдохнул. Чашкин развел руки — я сделал все что мог! И начал совершенно посторонний рассказ о четверке покойников под крестами. Его слушали, не перебивали.

А Бурый глубоко и нервно дышал.

Ишь вы — Вован!

А главная оскорбительность была в том, что его, без пяти минут мастера, опять позвали клоунствовать! Словно отбросили в прошлое, когда он в бригаде авторитет завоевывал! Предложили опять «Вовчиком» побыть на радость бригаде! Гля-ка, как мастер перед вами отплясывает! Не-ет, это хуже извинений! 

Бурый переступил с ноги на ногу. Взглянул на изображение. Тут же вспомнил, как часто юродствовал Длинный, как потом живописно пересказывал эти истории, как умело подкалывал, взявшихся глумиться над ним слесарей — отчего те сразу умолкали, прикусывали языки, лишь бы хохмач их шкуры оставил в покое, перестал оттаптываться, глумясь. Как исполнял расхожие анекдоты — всегда по-своему, что-то сиюминутное, про знакомых своих добавляя. Как молчал, задумчиво глядя вверх, отбрасывал руку с потухшим окурком — и к нему тут же бросались две-три руки, прям как к боссу какому-нибудь. И ведь Длинному прикалываться ничто не мешало. Но это Длинному. Правильно Чашкин говорит — все у него было на «ха-ха». Однако же — и получалось...

«Что жа, сойти на ступеньку, к народу? — молча спросил Бурый у изображения. — на “ха-ха”, значить, запулить по-старому? Что же, проще ничего нет»

И подосадовал — да если бы он решил похохмачествовать и голову бы себе не ломал! Он бы на на лопатки сразу всех положил! Но только какой ты начальник, если народу подмахиваешь?! Народ должен злиться, костерить-материть, ненавидеть, грозить — только не ржать над начальником! Ото ржаки той все и беды! Моку хоть вспомнитя! Потому на всякую лажу должна быть отмазка. Хоть и дешевая. Хоть вот такая, когда Анатолия испугался и в кусты побежал, а народу предъявил про ключи! Не поверили? Да плевать! Главное, ты ее всерьез обсуждай! А клоунствовать — чистая авторитету потеря.

«С другой стороны, Чашкин с Фрицем не твои подчиненный. И хохмить же можно по-разному. Как там Длинный-то народ усмирял? Толяна строил, по Рославлю проходясь, Толька после того случая шелковый был. Космоса — не трогал почти, поскольку молчун, только когда выпимши с загонами божественными перебащивал, что мол, от чертей звезды красные — Длинный глумился, повязывал красный галстук и звездочку октябрятскую — сходу на смех поповщину выносил. Про Компота что говорить — тот сам по себе чистый юмор. Длинный тихо садился за Компотом на карачки, глаза вылуплял, тихо шел, качаясь, мычал — чисто идут два Компота, ото народ покатывался! Про меня... — у Бурого вдруг перехватило дыхание, — да, и со мной, бывало, глумил. Когда водки сторониться пытался. Помнится, насчет печенки подход мой обшутит — и два месяца чертов орган вообще не высовывается, сигналов не подает, притихает, что фулюган, кому по мордасам прошлись! Словно сила была в юродстве целебная!

Снова переступил с ноги на ногу. Вдруг захотелось опять услыхать длинновскую манеру. Потом вдруг подумал, что бог с ним, с начальствованием. Даже Длинный когда-то говорил, что книгу в свое время читал: «великие — шутят». Великие! Значит, можно чуток снизойти. Опять же, надо проблему решать иначе и не будет никакого поста. Устроят бойкот, на работу забьют. Еще кости переломают, вот и цена твой гордости. 

«Снизойдем» — решил с облегчением Бурый. Только чем шуткануть?

Посмотрел на памятник. Длинный казался безучастным. Свел взгляд обратно. Ха! А ведь скоко объявилось вариантов сближения. Тут тебе и блат, и здоровье, и стрелку кинуть, и похохмить! Ничего не было — и сразу целый расклад! Играй- не хочу.

На миг Бурому показалось, что он отрывается от земли, а манжеты отяжелели от дополнительных тузов и королей из чужой колоды...

И Чашкин на миг запнулся, сосредоточенно посмотрел в пустой стакан, что не выпустил из рук, сделал приглашающий жест и все снова устроили стопки на плите.

Бурый перевел взгляд на памятник.

«Кинь стрелу, Бурый, кинь стрелу»

«Так стрелу или похохмить?»

«Похохмить, похохмить, похохмить»...

Сухо облизал губы, посмотрел на Пашку. Блондин задумчиво покачивался, держа стопку перед собой в двух руках, словно требник или свечу. Толян отошел на два шага и ударил соплей о земь между оградок. Бурый сглотнул комок, опустил взгляд. Среди зелени огурцов, розоватых редисок, среди белых кругляшей посреди черного прямоугольника на могильном камне лежал уже слегка искалеченный — где-то с вершок колбаски умяли — символический фаллос с одним разбитым яйцом в корневище.

— Хм... — Бурый потоптался, — Ну, что жа? 

Не отреагировали. Выпили в разнобой, закусили вяло.

— Ну что жа, для дела оно уместно, — повторил уже громче.

И снова покосился на изображение. Показалось, Длинный на оградке переменил позу, и мало того, пока Бурый к нему поворачивался — подмигнул и фирменно ухмыльнулся. И теперь с трудом сдерживает смех. А в ушах словно слышится: «Чего ы забздел? Бери гопоту на “ха-ха”. А потом стрелку кинь. А потом Пашку подключи против Чашки. И — не боись. Я прикрою»

Все ждали.

И тут заговорил Павел, также изучающий на плите потрепанный «фаллос».

— Любимый анекдот. — Павел прокашлялся в кулак, блеснул влажными глазами по сторонам — в них, как в омутах, мелькнули чертенята.

— Слушаем и молчим! — полнял палец — Приходит мужик к гинекологу. Стучится в дверь. Можно? Войдите! Заходит, расстегивает ширинку... Доктор — вы чего? Мужик — а вот вам мой банан! — Пашка резким движением показал, как воображаемый мужик выхватил из ширинки огромный член и стукнул медика по голове как саблей. Народ хмыкнул. Неудачливый оратор чокнулся с воздухом, и проглотил содержимое. Не умел он рассказывать истории, и если и слушали его, то спокойно. Фриц демонстративно отвернулся к Бурому. 

— И что? — нахмурился Чашкин.

— И все-е-о. — хмыкнул Павел, вытирая губы.

«Ни фига этот не любимый его прикол. — заворожено подумал Бурый, одновременно соображая, как можно взять Пашку в помощники, — Про сестер последние разы ржака была, и аккурат над Пашенцией. Все ж помнят, как он с Пашки ржал, когда его Татка из малосемейки турнула? Так жа стрела! 

И только Бурый вдруг внезапно, ошеломительно, волнующее, чарующе прозрел! Да вот ведь с кого надо начинать! У него же флеш-рояль на руках! У него же... у него же... СТРЕЛА! Да! Да! Да! Та самая ПОДСКАЗАННАЯ СТРЕЛА! 

Мельком взглянул на портрет — и тот словно подмигнул: «Давай действуй!»

— Чего, язык из ж.. пы вернулся? — с надеждой спросил Фриц, заметив волнение на лице Бурого,

— Ага! К сфиньктеру слазил, да в кишках заплутал, как Чашкин с Длинным в Германии! — Бурый сунул пальцы в рот, растянул щеки, высунул язык и пробурлыкал: блы-блы-блы! и забаял с долгожданной истомой:

— Другой анекдот у него был главный, Пань! На самом деле мужик банан вынул, а Гинеколог-венеролог спрашивает: «У вас болит?» «Нет» «Чешется?» «Нет» «Зудит?» «Нет» «А что же вас беспокоит?». Бурый умильно указал пальцем на воображаемый член: «Да вы ж просто гляньте, какой он красивый!».

Компания захихикала, задвигалась, набирая на бутерброды, готовая вкусить искусства под аккомапнимент стаканов — а Бурый кинул в игру старый, проверенный козырь. Сказку о Василисе Премудрой в переложении эстрадных смехачей, которую Длинный и Бурый дополнили своими, слесарными феньками. Он задвигал ладонями, словно танцуя цыганочку, и заблажил:

— Жил-был царь и было у него три дочери, а замуж он их не пускал. Окобелятся — а ить надо ж будет царство делить? Как так? — Бурый присел и обхватив голову, изображая глубокое отчаяние самодержца. — А девки так и сяк с намеками подкатывают: «батя, нам замуж пора» — «сначала шалавы, школу окончите» — «папа, мы школу закончили» — «подожжите, совершеннолетия!». Восемнадцать лет — они опять — «батя, когда?» а он: «нельзя сейчас, все женихи на съезде депутатов» «а когда ж вернутся?» «а к двадцати одному»! И вот срок приходит — а бабе двадцать один, а мужика не пробовала,- это как? Поди удержи! «Ты нас до скольки, старый хрыч, динамить собрался? Скоро сиськи обвиснут! Ну-ка, ищи женихов, вишь, пока как торчат!» — Владимир запустил кулаки под свитер и живо изобразил волнительные бюсты дочерей. — или сами царство на троих поделим, а тебя сдадим в дом престарелых — нас тогда и с лопухами заместо грудей окольцуют!

Ужас взял старика, — сокрушенно развел руками Бурый. — ушел он в кладовку, приносит слово из трех букв в середине У

— ??? — спросил Фриц.

— Лук! Дает каждой по стреле, и говорит: пуляй старшая — на север, средняя — на юг, а ты Василисушка, — Бурый в горячке выступления повернулся к Павлу, — куда хошь, да только же не следом за сестрами! Не дай жа ж бог упадет на одно и тоже место" — знал старый черт их характер! Ну вот, — Бурый нагнулся, схватил бутылку Фрица, быстро глотнул, утер губы, — короче, ежели к Василисе кто круче придет — не выжить малОй, порешат, только так и долю распишут. Стерьвозы, ну а коли порядки такие? 

Бурый остановился взглядом на Пашке, прижал ладони к щекам и сокрушенно покачал головой. А приятель смотрел мимо. Он единственный замер, держа в руке белый пластик, думая о чем-то своем. О чем же? А догадаться нетрудно: все о сказке о той же. Потому как он и был Василисой, а заодно и царем. Сестры тоже легко узнавались.

«А вдруг забычит? — Бурый исполнял репризу, при этом думая о своем, — Не, погляди как все уши навострили. Пашка против общества не пойдет!» 

Не в характере Павла было идти против общества.

Пашкино царство.

 

Пашкин дедуля-вдовец все нажитое оставил его родителям. Те же, когда дети подросли, отписали им квартиру и зажили о детях забыв. Хотя, почему же забыв? Гнездо предоставили — а там обстановка, утварь, одежда. Чем не забота? Павел закончил ПТУ, сестра Тамара после торгового техникума устроилась в магазин, к дефицитам поближе, все хорошо! Пусть птенцы своей долей живут. 

А еще оставили они Пашке, с наказом беречь пуще ока, память о деде. Награды его фронтовые, с Гражданской и с прочих, от Берлина до Сахалина, от Халхин-Гола до Выборга. Ордена, медали, клинок наградной с гравировкой от Фрунзе — все имелось у Павла. Младенцем сидел он на коврике, и державные знаки по карте мира раскладывал: где знак — там и вотчина. «За взятие Вены» — и клал награду на Австрию. «За взятие «Будапешта» — на Венгрию, медаль — на Польшу, другая — на Чехословакию, Берлин тоже легко под властью Пашки оказывался. А всю Японию одна медаль с профилем генералиссимуса целиком покрывала! Нравились державные лики царей на наградах Ленина, Невского... Сидел юный Павел на трофейном ковре и ощущал себя насельником мира. А что, чем не царство?

И вот, годы шли и в принца вымахал Павел. Рукастый, блондинистый, и в глазах — незабудки, что обещали покладистый нрав. Дамы за ним роем вились, на шею бросались, в койку тащили, себя давали распробовать, а потом отвергали, играя, страсть в женихе возбуждая, ревности ждали: ну какой же принц без коня и погони? Но тут-то они и промахивались! Лень было Пашке бегать за кем-то. Не царское дело..

А ушлая Татка его раскусила. Медвеждьими формами с принцессами не конкурирующая, она бодро взяла его в оборот. В койку не тащила, вела себя чинно, но пока он был в армии аккуратно кляузы на ждущих Пашку подруг сочинала. По приходу готовыми нарядами его приветила, шкафом с костюмами, будуаром с разными платьями — да, портнихой она стала знатной. Но все это было в общаге. И ждало переезда. Куда? Ну, знамо куда! А Павел рукою махнул, а, и пусть. Он миром владел, дворец свой имел, кота, попугая — зачем волноваться? На другой половине, в других «башнях дворца» у старшей сестры, кроме мужа и дочки жила добрейшая беспородная псина, что тоже ему была другом. Было ему с кем сердечно общаться. Так что, охота энергичной проныре его схомутать — пущай хомутает. Только пусть знает, что инфанту, ему, от жизни много не надо. Он уже все получил, и после двух лет под ракетами желает одного — отдыхать. А если ей звезд с неба приспичит, пускай сама рыпается. Ну или... его убедит кикиморным криком, и воем волчачьим, на коий Татка была вельми горазда. Он тогда, может, и слетает за звездами... Да, не любил Пашка криков. Они были что кнопки на пульте от детской машинки. Да натурой он был, что игрушка на батарейках. Нажмешь на нужные кнопки — он включит волю, чудеса сотворит, на работу устроится, бухать перестанет, или наколет дров, или огород в деревне вскопает. Упустишь момент — свалит с друзьями на рыбу, а огород бузиной зарастет.

Сам отдал Пашка пульт. Сам решил жить игрушкой на проводе. Кнопка ж была у Татки. Жуткий ор — кнопка. И нажимала на нее Татка, ой, ча-асто! А когда управление надоедало, Пашка лично садил батарейки — пил, пил, пил, пил, пил....