Длинный и небо. 15

Афганец улыбался, мешки под запавшими глазами разгладились, а мохнатые брови уползли наверх, к проплешине, словно медвежата на край вытоптанного лужка. Космос и Павел наперебой вспоминали детали: как у Тольки белели зенки, как держать его приходилось, как перед пьянкой острые предметы с теплового в шкаф убирали. Тут же и Бурому ужасно захотелось встрять. Не, погодитя, это же он молотки с топорами запер в шкафу!

— Так это ж я железяки попрятал!

Сейчас его примут, вон как раздобрели, заблагодушествали!

А они только спорят, кто что у Тольки держал. 

Так и Бурый в стороне не стоял — я жа за сапоги его ухватился!

А они рассуждают, почему Длинного удар не свалил. Как почему? Потому что был пьяный. «Он на расслабоне сидел. Чуток бы уперся — салазки бы вынес на раз»

Вот-вот, пьяный! А кто ж Длинному наливал?! А ведь я жа! Сам пьющий-то был!

— Так ведь я жа, я жа Длинному наливал!!!

...

Раздобрели, заблагодушествовали?

Ан нет...

Бригадные, отсмеявшись, принялись набирать на бутерброды — мелкие, темные ручки Космоса принялись четвертовать редиску, Пашка отправил в рот длинное зеленое перо и к шпротам нагнулся, подцепил золотистую рыбку. Двумя пальцами поднес ко рту, зажевал. Космос подал рулон — оторвал бумажку, вытер, нагнулся на одной ноге, бросил в мешок за стелу.

Замолчали, как будто ничего тут и не было. Ни споров, ни разговоров.

И тут же покосившись на Бурого, Павел запрокинул голову и как прежде Длинный, со стоном раскрыв пасть, вытащил оттуда серебристые... остатки двух рыбок. Сплюнул, бросил вниз, за чужую оградку, не сожрал как обычно. 

Что же, — вдруг захолонуло сердце, — или горькая?! Или про сроки годности догадался?

Народ засмеялся, а Бурый как можно более неприкаянно, позевывая, нагнулся, проворно сунул в тот шпротину, следом — зубок чеснока. Прожевал — нет, не горько. Что жа тогда побрезовал? Посмотрел снизу вверх: Пашка расширив глаза, внимательно посмотрел на Толяна. Тот свел взгляд на Космоса, и крюком пальца показал себе в рот. Сварщик мелко кивнул, и, как показалось, напрягся 

Бурый выпрямился

 

А-а, опять шину свою припомнили!. Ее покойник вечно таскал при себе. Длинный его нарочно, словно в старину господа монокль, держал ее в нагрудном кармашке, а цепочку одну с крокодильчиком к лацкану куртки пристегивал! Понтовался, вместо золота этой цацкой гордился! Вытаскивал, как очки, токо не к глазам подносил, а ко рту!

И еще отвечал:

«Сам дурак, — говорил ему Длинный, — какая же неудача? Челюсть срослась, зато есть раритет и два корефана.»

Бурый, нахватавшийся из популярных пособий, как стать успешным, на Женьку всерьез наседал, чтобы он ее выкинул. Карма и все дела. Нельзя неудачу таскать, накликаешь жа снова беду! ( «и на меня наведешь») а Длинный, сволочь, смеялся. И вся бригада смеялась над ним, вот такими вот жестами до припадка Бурого доводя. И сейчас Пашка, сволочь, припомнил те жесты! 

Бригада же мечтательно улыбалась, и вернулась к началу, каким Длинный был, и по очереди и хором прибавляя к портрету романтика и богача новые стильные черточки. Притом, весь приколизм, новые словечки, разбрасываемые балагуром там и сям, слово «небесно», «радуга-мать», Пашка опускал. И опять Бурый возненавидел покойника, хотя только что договориться пытался.

«Слово дурацкое! В знаках — цацка зубная! Золото — в ямах! Вот-вот! Выпендреж для нас самое главное! А деньги? К деньгам он как относился?! Да плевал он на деньги, что вы тут лепитя! Еще про джек-пот зачем-то звездели. — Бурый покачал головой. — И все истории на один лад-то, болтун!»

— Жека мог в шишки пролезть, — вещал Павел, важно подняв палец, — но он был Летучий Голландец. И ценил в деньгах только общение. Что-то купишь — и пообщаться друга зовешь.

— На "обмыть«.- весело кивал Толян.

— И не был он лохом.

«Нет, ты, конечно жа, не был! Не лошара ты, Жек! Ты фантазер! И старовер, так как техникой брезговал. А бабки транжирил как барин. А кто могилку отца поехал отыскивать перед самой войной?! Кто ты есть после этого? Смертник обычный! Кхм!»

Бурый поднял бокал, секунду подержал в воздухе. Повернулся к изображению, качнул стаканчиком — будь!

«И вот у этого старовера, фантазера, барина, ретрограда и смертника, насквозь тебе противоположного, ты совета испрашивал? И чем бы тебе он помог?!

«Да ничем, — огорченно признался Бурый, — лучше бы Чашкин умер»..

Прокашлялся, покряхтел. 

— А куда ж делся третьяк-то? Я уж запамятовал, когда Длинный с ним надеванным шастал? В могилу его положили любимой игрушкой, аль как?

Промолчали. В воздухе вокруг их голов, как послышалось Бурому, затрещали невидимые реле. На полной скорости шел обмен информацией.

Выдохнул — да хватит уже!

— Последний раз— это когда он с тобой, Паш, на паперти сел? И больше ж его не видали? Куда жа он делся? — посмотрел на жующую братию, словно не услышавшую вопроса, — Ну, я ж про шину его зубастую. Где ж бирюлька теперь?

Опять промолчали.

— Интересное изобретение, — развел руками Бурый, — никто не додумался, а он смастерил, то исть, Серега, Серега сварил. 

— Гхм! — катнул кадык Анатолий, развел плечи и распахнув полы бушлата. Пашка сделал предостерегающий жест, и Толька, нацелившийся уже на какое-то действие, на ходу замер, потом перекосил рот в досаде, сунул под тельняшку волосатую клешню. Почесал ногтями жировик. Синие полоски радостно затряслись.

Странно повел себя Космос — затоптался, завертел головой по-птичьи, пальцы заплясали по американскому флажку на подсумке... но Пашка жестом предостерег и его, вверх быстро вытянув перст. 

— А ублюдки идут? Чего я их не вижу? — Павел приложил ладонь козырьком, глядя на площадку у выезда.

— Яму свободную ищут, — внезапно осипшим голосом, прохрипел Толян. Потом качнул головой и похлопал ладошкой по кулаку. 

— Чего ждать-то, Паш? Человек по шине скучает. Надо уважить.

— Как ты хочешь уважить его?— Павел скосил глаза на боксера.

— Ну, чтобы шину поставить перелом хлеборезки нужон, — произнес Толька гримасничая, явно копируя Бурого и похлопал кулаком о ладонь.

Пашка нахмурился..

— А если загипсуют без шины?

— А это уже не наши проблемы. — прокашлялся Толька, подался к нему и зашептал на ухо хищно с той страждущей манерой, когда взамен на заветное разрешение обещаются все блага мира. Отстранился и развел руки. 

— Все и уладим за месяц. Он же не меньше месяца будет лежать? Ну вот, все и успеем.

Толян качнулся с ноги на ногу, поставил руки в боки, полы раздвинулись, синие полоски тельняшки снова заколыхались, как сто бесовских гримас. Кажется, он даже полусогнул колено, чтобы сделать свой знаменитый скачок...

Дальше все было просто. Бурый всплеснул руками и ахнул — ключи жа не чувствую! — и хлопнул по полам куртки, по брюкам, шустро развернулся, и ничего не видя, мелко засеменил прочь от могилы, потом побежал, сломя голову, цепляя шишки оградок. В спину догнал вопль Космоса: «оба-а!» и что-то со звоном и звяком родилось на свет.

— Господин мастер, куда же вы срать опять побежали?!— хохотал в спину Анатолий, — вот ваш «третьяк»! Мы не собирались вас бить! Вам привет от покойного, он вам его забыл передать, извинялся!

— Да я ж ключи от хаты посеял1 Вылетели из кармана! — набирая ход, и ничего не понимая, кричал в ответ Бурый. Тут с противоположной стороны послышалось новое двойное улюлюканье — это визжали и свистели потеряшки братки. Они спускались с холма, где давеча киснул и мастер. 

— Щас я, щас! — обернулся Бурый, ища глазами, где среди геометрий печали спускались два беззаботных нахала. — Отмычки потярял, искать бегу у кустах, пока не забыл где сидел! 

У кочки схватился за березку, словно за поручень в автобуса, увозящего от погони. Рывком поднялся на гребень, прыгнул в заросли, сел, утер пот со лба, посчитал до десяти, втянул живот, залез в пришитый над пахом карман-мешочек. Распустил узел, подцепил мизинцем за кольцо, поднялся над кустами, потрясая связкой ключей. 

— Вот жа, нашел! Из кармана выпали под черноплодку! — победно позвякал над головой, — нашел отмычки, живем! Я уж чуть не обо... лся, это ж скоко личин на замену!

Народ же, принимался за возрождение трапезы. На него уже не смотрели.

Опять двадцать пять!

Сухо сглотнул. На ватных ногах побрел обратно по гребню.

«Прикалывались. Что и неплохо, хоть по-глумному, но сконтактировали. Теперь масть и пойдет. Посмеются, что деру дал? Да и ладно. Кто ж даст гарантию на Толяна? Он и по приколу стукнет — дух вон, минимум, на сотрясение хватит!»

Нет, он правильно сдристнул. А теперь вот и разговору не деться уже никуда. Поговорим...

 

***

— Ишь, . — остановился, отодвинул кусты, неуверенно почувствовал прилив оптимизма, — А ведь окликнули! «Мастер, куда вы... побежали!» Окликнули! Господин мастер... Что жа... Вернулся я, получается.. Уже результат

Спустился на кладбищенский песок, цепляя «казаками» грязь и песок, двинулся до компании. С другой стороны подходили братки. Чашкин держал в руках весу прозрачный пакет с вареными яйцами и копченой колбасой полукруглой формы. Фриц спускался лавируя среди могил как горнолыжник, покачивая бело-синим бумажным кирпичом, зажатым в руке. На бритую голову стеклами на затылок нацепил солнцезащитный очки и при повороте ее всем казалось, что у него теперь два лица, как у Януса.

Ребята вернулись другой дорогой, оказалось, захотели проверить, есть ли на аллее разворотная площадка, и она оказалась, что, да. Чашкин предложил Фрицу вернуться и подогнать «Газель» ближе, но сука, он отказался, потому что «тогда, говорит, мы окончательно ужремся, и придется в гору нас тащить».

Бывший боец качал головой, хладнокровно поглядывая поверх голов, что означало полное равнодушие к словам щекастого выдумщика.

— Дык все равно закантуешь, так и так, — засмеялись бригадные, — тебе же хуже.

В ответ холодно поворачивал к ним лицо и кивал на овражек — только дотуда. А там всех присыпет земелькой, лопата в салоне лежит.

— Ты ж их в руки не берешь? — ухмылялся щербатиной Чашкин.

— Друзей попрошу. 

Виновато кривя губы, и жамкая ладошкой с ключами — чтобы они сильней звякали приблизился к компании — там уже разливали новые дозы. Прошел за спинами Фрица и Чашкина, коснувшись мосластого плеча в косухе, встал у стелы. Принял стакан, подлян его к носу, будто нюхая, и осторожно зыркнул по кругу. Серое, как бы присыпанное пылью, лицо Космоса, прежде строгое, теперь словно оттаяло и порозовело. Расширенные глазки блестели, он улыбался треугольной губой и живо озирался на флегматичных соседей. Толян облизывал пальцы торчащие, словно птенцы из дупла, из широких рукавов стеганки. А предмет будущей буровской атаки, пригладив рукой беспокойный чуб, сделал рукой козырек, и соединился взглядом со вновь засиневшим небом. Потом посмотрел на Толяна, беззаботно отрывающего от белого рулона длинную полосу, под одобрительные собственные комментарии. Оторвал, направился напрямик через оградки к косогору, правей от березнячка, но не дошел до него, а присел в ямке в жидких кустах за последней могилой,. Над оградами заторчала выгоревшая панама, а обладатель ее, с присвистом и хрипотцой, объяснял всему кладбищу, что дерьмо складывать нельзя далеко. При налете может еще послужить. Даже жизнь спасти. 

«Куда ты с... ть побежал? — неприязненно вспомнил Бурый вопли Толяна, — А вот буду бегать, тебя не спрошу!»

 

Чашкин привстал к плите, нагнулся, сдвинул тарелки и, с ухмылками, вытащив колбасу и два яйца, принялся выкладывать на мраморе инсталляцию явно сексуального характера. Но яйца не фиксировались у корня мясопродукта, а предательски скатывались, и амбал пробовал, совершенно безобразно тесня старую снедь, что начала падать с краев на песок. 

— Могила усадку дала. Вот и крен, — сказал Пашка, сгибаясь и возвращая на место огурцы и стаканы.

Зашумел ветер. На нижнем ярусе неба посветлело, темные пролежни скрылись, и в ногах у оплывших снеговиков вновь заплескалась синь. Заспанное солнце торопливо засветилось, заслепило и опять залезло под хмарь, как под одеяло — недосмотревшее сон дитя.

Странное было небо. Подождало, пока Пашка нагнется.

Бурый коснулся плечом закругленной холодной грани. Фриц сунул блондину белый бумажный кирпич слежавшейся соли, блондин, кряхтя, присел на корточки, оторвал от рулона квадрат туалетной бумаги, высыпал на нее горку содержимого, ткнул указательным пальцем, лизнул, довольно растянул губы.

— Люблю белый порошок.

Водитель запрокинул голову, выпил нарзан. Бурый, у которого было на дне половина порции, тоже было дернулся чтобы выпить, но удержался: «Не разнобоить! Бежать со всеми». Подтягивая ватные брюки, к могиле вернулся Толян, шагнул на место, исподлобья поглядывая, не хочет ли кто поговорить о спасительной роли дерьма.

Еще не хотели.

Павел поднял лицо, заслонил ладонью глаза.

— Курлы, курлы... Журавли летят. — показал на далекий, дрожащий в поднебесном мареве канцелярский клин.

Присутствующие проследили дрожание далекой темной V/ Потом разобрали с могилы стаканы. Помолчали. Вопросительно повернули лица к Чашкину — тот снял костяшкой большого пальца синуситную влагу..

— Да, Длинный. Я б с таких заходов точно убег, — коснулся носком тяжелого армейского ботинка черной плиты, — что про тебя лепили — ты и прошаренный, и капиталист, и с шишками брат и сват. И кто ты там? 

— И мо-одник. — сказал Павел.

— Технику очень любил. — озабоченно вставил десантник, — прогресс и мобилки. 

— Да, да. Жить без них не мог.

— Джек-поты срывал. Капиталом не брезговал.

— Золото уважал. .

— О-о, эт мы знаем! — хохотнул довольно игрок, тряся брыльями, — трясся над золотом прям! 

Чашкин вернулся к вроде отыгранной теме и мастер привспомнил, что на взгорке обещался «поставить Длинного верно». А этим вдруг занялся Юрка. «Ну и хорошо, — перешел с ноги на ногу мастер, — мне меньше работы. Поглядим, что получится». 

— Нет, дорогой мой дружбан, братанов память подводит. А был ты...

... и поводя стаканом в воздухе, он окончательно утвердил, что покойный болтун и приколист, его продуманность и предусмотрительность — чушь собачья, и вообще, пока о нем тут такое звездели, он там у себя десять раз в гробу перевернулся, и как еще плита в сторону не поехала. 

Снова ткнул носком в мрамор.

— мастило тебе, а ты козырями разбрасывался. Ну, чтобы тебе там покойно спалось, балабол! — постановил Чашкин и шумно выпил, отклонив корпус назад.

Выпили и остальные, к удивлению его — довольно и с облегчением. Против не проронили ни слова. Словно легенда о прошаренном принце самих утомила. «И он уж у вас уже не карьерист? Ну? Возразите жа, как давеча мне. Что молчите?!»

Народ крякал, улыбался и вытирал губы.

А и пропала тема. Как и не было. Компания внимала толстому отпрыску скупого рыцаря словно впервые. Да, Длинный был долбень! Конечно! А как же иначе? И слесаря переглядывались друг с другом, мол — осторожней надо с заходами, мало ли что. Кто тут у нас прошаренным его называл? Вы осторожней!

Таким образом, Длинный вновь оказался тем, кем и был, безалаберным приколистом, и словно бы заново вернулся к себе. Надолго ли? И зачем уходил?

Бурый поежился: ладно. 

А Космос опять торжественно полез в подсумок, чтобы еще раз вытащить перед напрягшимся Бурым ту самую блестящую медицинскую шину, похожую сразу и на решетчатое забрало хоккейного вратаря, и на насекомое с длинными лапами, что растягивали рот до неимоверных размеров. С аккуратно приваренными крокодильчиками для крепления к верхней одежде. Зубастые зажимы, не обработанные химникелем, от времени покрылись ржавчиной. Бурому на миг показалось, что над могилой сейчас появится сам покойник, чтобы беззлобно ругаясь, начать соскребать с артефакта рыжий налет, потом поставить шину в рот, защелкнуть на плечах, и повернуться к стоящим вокруг могилы со вставленной между зубов решеткой, и лицом до подбородка измазанным зеленью. И ухмыльнуться по-старому: ы-ы-ы-ы! Бла-бла-бла!

— Как в Кин-дза-дзе у пацаков, им в рот тоже совали, — мельком глянув на шину, сказал Чашкин.

— Не, тут Данелия отдыхает, здесь больше железа. — не согласился. Павел. 

Теперь вот под стелой, в лучах солнца, на пару с граненым стаканом никелированными изгибами славно сиял «третьяк»! И казался под стелой огромным белым пауком-птицеедом, спустившимся по черному стволу дерева где-нибудь в Амазонии. Сам Длинный становился все материальней и материальней! Что будет дальше?

Чашкин зевнул, делая вид, что шины на плите нет. 

— Я его... в ящике... с хомутами нашел, — Космос поднял шину над зеленой бейсболкой. Солнце ярко сверкнуло на никеле. 

«не было его в ящике с цангами и хомутами. Неделю назад перерыл, искал для дымохода на дачу хомут — не было!»

— Ишь, ты! — только и выдавил Бурый. «Молчи про третьяка, молчи»

С ужасом представил такого «третьяка» у себя во рту... Нет, правильно он связку догадался упрятать к яйцам — не звенела, пока по карманам стучал, и нормальный вышел аттракцион. Лучше раз на смех подняться, чем месяц в больнице лежать!

Чашкин наконец догадался подломить скорлупу и художественно разместил у начала кривоватой мясной палки пару белых кругляшей. Выглядело очень натурально. Поднялся, потер ладони друг об дружку.

— Колбасу жена выбирала. Говорит, специально искала похожую. Сказала, сделай, будто он сюда палку кидает. То ж выдумает, — ухмыльнулся Юрец махнул рукой, показывая инсталляцию портрету — видал? 

Космос хихикнул, раскрыл перочинный нож, присел — но его осадили, и. Сварной, стесняясь, поднялся на ноги.

Бурый припомнил юркину жену, известную стерву, опытную, худощавую, прокуренную, с короткими волосами, низким голосом и фигуркой модели. Дева подстать Чашкину, тому еще пахарю по женской части. Сама весь город перебрала, пока замуж не вышла за Юрика.. Да и сейчас, как хвастался Юрка, у них в браке условие в личные дела друг дружки не лезть. И они слово держат. Потому как у обоих один секс на уме. Ну, у Юрки еще и игра.