Длинный и небо. 14

А Бурый тихо фыркнул, и зло, волево, словно все зависело сейчас от этого, собрав в кучу разум и окончательно подвел черту — очертил Длинного в узнанных отношениях к жизни — к одеже, ретроградство в части сотовой связи, пижонский обычай пропадать и появляться как из пустоты, сопровождая появление напыщенными высказываниями.

«Я — Летучий Голландец в океане жизни, появляюсь из ниоткуда и пропадаю в никуда! Я там, где меня ждут, прилетаю с попутным ветром!»

«С ветром Мери Поппинс прилетала, — тут же шло возражение Пашки, и его же тихое добавление не оставляющее сомнений в какой-то темной игре, что творится сейчас над могилой.

«А “Летучий Голландец” во время шторма являлся, показывался чужим морякам перед кораблекрушением»

«А неважно, — отмахивался Длинный, и закуривал.

— Ну вот жа абсурд!

 

Бурый опустил веточку, посмотрел в далекий, белеющий силуэт на стеле. Закрыл глаза. Восстановил образ изображения, и как бы стоя рядом взглянул на печатку, на сигарету, на патлы, словно забранные в китайскую косичку. Сейчас их обладатель был вроде и неподалеку, а на деле был далеко-далеко, в стране мертвых. И помочь не мог. Хотя вот жа случай: мертвый, он жа и есть мертвый как бесполезный. Ну, не живой и все, какая разница? А вот тут с Длинным странное наблюдалось: во-первых, был он как бы и не мертвый, в словах, будто только в кусты по делам отошел, как и Бурый. Прямо звучание слышалось рядом!

Владимир потерся ушами о воротник куртки, представляя, что Евгений также как и он сидит с другой стороны косогора, в кустах.

Ну ладно, это известное ощущение, стремное, но не новое — будто умерший только что из комнаты вышел. Это да, проходили. Но вот тут как описать ощущение, когда утырки вместо Жеки вспоминают совершенно иного чувака, а ощущение первое, когда покойник только что до ветру в кусты отошел, говорит, что..

По спине Владимира побежали мурашки.

...говорит, что и этот вот, понтовый, выдуманный тожа есть... И сейчас Длинный нормальный у могилки с этим «левым» и встретится и...

Бурый запутался в рассуждениях, замер... А потом тихо-тихо, ясно-ясно вдруг понял, что его приятель как живой развернулся внутри, в нем, стоит где-то цельный прям возле глаз, только невидимый... А другой Длинный стоит у могилы! И этот, его Жека как бы зовет — иди туда, иди, поставь меня правильно.

«Поставь правильно!» — четкая, внятная мысль обожгла!

— Поставь правильно.. — облизал губы, опустил ветки, осторожно глянул на компанию, словно там уже хозяйничала долговязая фигура в черной джинсе, увешанная золотом и побрякушками. Н ее к счастью не было. Отпустил — ветки с легким шорохом спружинили. Поднялся, отряхнул колени, и закарабкался в кустарник и березняк на гребне. «Поставлю, Женек, поставлю, только ты уж тожа мне подсоби. Тут как в жизни — давай баш на баш. Я тебя ставить буду, а ты этих расслабь. Мысль подай, что с ними сделать. Помоги, вишь, как забрало жа! Не к онкологу надо бегать мне, а мозговому спецу. Еще бы Верка пронюхала, и конец. Так что, давай, нам это теперь обоим нужнО!» 

Держась за березку, осторожно съехал по скользкому склону. Не задерживаясь, уверенно дошагал до могилы. Не покидало ощущение, что он не один. Однако, у могилы все стало как прежде.

Бригадные при его появлении замолчали.

Бурый посмотрел через плечо на кладбище между разворотной площадкой с белым фургончиком — ушедших за солью тоже не видно. Задержал взгляд на овражке с песчаным верхом — посчитал до четырех — на гребень никто не поднялся. Парней след простыл. Куда ж они делись? Можа, знакомых увидели? Тогда из планов их можно вычеркнуть. Плохо. Эх, плохо! Ну ладно.

Покашлял в кулак — что жа, пора и вступать, нечего милостей ждать. Так же, протянув руку, благо изображение было под правым локтем, аккуратно провел пальцем по контуру прически и вздохнул.

— А вот я не видал тебя перед смертью с новой причей. И Верка тебя не карнала, знаю наверняка, она бы сказала. Неужто другого мастера нашел? 

Парни не опять предсказуемо не поддержали: жевали снедь, зевали, задевали небо васильковым взглядом, дышали в мелкие, костистые кулачки.

— Или ты боялся, что увидим, как за ум взялся? Что предкам своим ненавистным покаялся? — предположил Бурый, осторожно ступая на тонкий лед...

— Он просто следил... за собой. — перебил его не кто-нибудь, а Серега сварной.

Опять — Опаньки!

— За всем... соблюдал! И мог... и причу... и тачку... и капитал папашин... крутить... — Космос не нашел что сказать, что приятель творил с капиталом и выпалил, — Он был... супермен!

— Золото — на-де-вал, — тихо протащил два слова блондин, — на-де-вал.

— Что жа — следить за собой по-разному можно, — забормотал мастер, не понимая, радоваться или пугаться первой реакции. 

«Оживаю, — тем временем независимо констатировал мозг, — радуга-мать, оживаю!»

Сварной хмурился, засунул руки в карманы галифе. Остальные коллеги прекратили посторонние действия и как бы замерли, глядя внутри себя в одну общую точку, в общее воспоминание.

— А... а... вот он все любил — и мобилы, и голды... и — легко! И запросто! — снова воскликнул Космос и внезапно горделиво сбивчиво залопотал, вертя козырьком бейсболке и обращаясь то к плечистому Афганцу, то к субтильному блондину, что Длинный ведь проша-аренный был (тут он птичьим ротиком комично скопировал манеру Пашки) и рассчитывал... ходы. Гроссмейстер! Шахматист! И последняя метаморфоза его только лишь и подтверждает, что и в теплосетях он бы разбогател, да козел помешал, зато тут вот все сошлось, вот-вот капитал бы... и он тогда бы горы свернул — а прикид, облик — первый шаг — и начал! Он с отцом задружился..

— Все было по четкому плану... прошарено, — явно фальшивил Космос, крюча пальцы перед собой, словно лепя корявой лапкой в воздухе совсем уж карикатурную фигурку. Потому соседи его покровительственно остановили — тронули одновременно за руки, переглянулись, Афганец деловито повел плечами, Пашка — вздохнул, бросив долгий взгляд на холм... да, что-то они помнили и знали, чего не ведал Бурый. И даже Космос тоже знал... потому что тоже молча глянул туда же!

— А я ведь не понял друга сперва, — сказал Анатолий, не отрывая взгляд, — Повздорил. Не, ну а как? Гонцов таких по головке не гладили.. А тут... пришел. Снимай панаму, ты в розыске. — Толян приставил короткие руки к туловищу, — и дармоеда с собой притащил.

— Будулай итак бы устроился, — возразил на это блондин, — Зима начиналась.

— Да понятно. Но выглядело ж, что привел.

 

Когда Длинный с «толстолобиком» в золоте уладили все формальности по Компоту, кадровичка позвонила Брыкову, чтобы он забрал известного кадра. Брыков и слышать не хотел про него, и дама закричала — Кому нужны рабочие, я не поняла?! И бросила трубку. Не понимающий, в чем сыр бор Длинный покашлял, и предложил свою кандидатуру на усиление коллектива восьмого участка.

«У них там что, медом намазано?!» «Водкой пролито» — неосторожно ляпнул хиппарь, забывший о строгостях официальных присутствий, «Ага! Уже прописался?! Хорошо, остаешься до первого залета. Узнаю, что пьешь — пойдешь на другой участок или вообще к чертовой матери выкину, — поджав губы, произнесла дама. Снова крутанула диск, глядя исподлобья, сказала:

— Радуйся, к тебе Сабонис назначился. Не прикидывайся. Вот именно, литроболист, как вы все, — Дама положила трубку, внимательно посмотрела на Длинного, — Макаренкову передай, с пункта чтоб ни ногой. Следователь приходил. На. — и кинула на стол фотки три на четыре, с которых смотрел широкоскулый круглоголовый коренастый рецидивист с вини-пушными глазками, в панаме туркестанского военного округа. «Качественный фоторобот, — подумал Длинный, — копия Толька, в панаме особенно»

— И в шапке чтоб не светился, скажи. Пусть сидит в вашей бане.

Проявив глубокие познания о досуге слесарей, дама взяла со стола пилочку для ногтей и занялась обработкой перламутровых форм. Проводя пилочкой, она поигрывала пальцами перед собой, и казалось, что самоцветы соревнуются с золотом на фалангах в загадочном... нет, не танце — топтании...

— А что натворил Анатолий?

— Оборотней в погонах поколотил, одного покалечил, — не отвлекаясь от ногтей, невозмутимо вымолвила кадровичка. Ручку с золотыми перстнями подняла еще выше, словно заслонялась от высокого солнца, — Отдыхали на озере после работы. К ним наряд прицепился. Сначала за распитие в людном месте, потом стали деньги тянуть. Вы-мо-гать. А он их всех одной левой, — тут холеная дама неожиданно подняла острый локоток, сжала в кулачок пальчики с перстнями и несколько раз изобразила короткий боковой удар, — бах, бах, один оборотень, другой — бах, бах! — и закончила покровительственно, — настоящие мужчины не вымерли, слава богу, — с чувством вздохнула, — есть кому за нас постоять. А не только за бутылку.

Длинный забрал фотокарточки, подхватил под руку нового приятеля в мятом пальто и, словно с бегущим на задних лапах медвежонком, направился с ним на остановку троллейбуса.

Потом была неприязненная встреча на пункте. Потом случилось ее неласковое продолжение. Хотя они с Толькой, в общем-то, были знакомы, даже хлеб преломляли не раз, тому вдруг взбрело в голову отменить прежнее приятельство и озлобиться. Отчего? Ну, как уже говорилось: Длинный запер Тольку на неопределенное время на пункте. Привел цыганА, от которого не было пользы. Потом, когда Толька решил все же, к прежней жизни вернуться, то есть гулять где захочется, пускай без панамы, он едва не попался. И пришлось заняться собой, что вообще было дико! Отпустить волосню вокруг лысины, усы под носом и некое подобие бороды, навроде тех, которые заводят интеллигентные альпинисты — баки, курчавая угловатая, придающая солидность, «лопата». И было все ничего, пока он не смотрелся в зеркало, и не вспоминал, кому надо сказать за это спасибо. То есть, наградить «гонца» как положено. А что? По всем понятиям так. Тем более, теперь над ним, тяжеловесом, стали недопустимо смеяться, называя «пиратом» и «боцманом». «ты же еще и в тельняшке, понятно, десантной, да смотришься как вылитый мореман» — говорила бригада. 

Сердце жаждало мести. И мстя состоялась!.

Сначала Толька занялся третированием. То есть, принялся ничего не подозревающего Длинного называть «корреспондентом», склоняя термин в обидном ключе. «А где наш корреспондент?! В очке утопился?!» Или «зачем мне светлое пиво? Я не корреспондент» «Корреспондент, кто вентиль за вами будет закручивать?» Ну и так далее. Без особых изысков.

Потом он начал выезжать на прорывы, покидать тепловой, получая, таким образом шанс остаться нос к носу с обидчиком. Да, непременно обидчиком. А что, не обидчиком? И, значит, картина — яма, они первый раз остались нос к носу. Длинный в сапогах и в хабешной подменке стоит по щиколотки в жиже и вычерпывает совковой лопатой сель из бетонного пенала. Толян, вместо помощи, победно водружается на отвал и Длинного морально доканывет. Всем видом показывает, что пусть работают негры, дает ничтожные указания, называя самым обидным в его понимании словом. Длинный не реагирует. Тогда переходит на личности, критически осмысляя детали туалета новоиспеченного слесаря. «Что ж, корреспондент, куртяху короткую взял?», или «А у вас все носят косы, или только пи... сы?» — потому что в яме наш герой опять собрал волосы под резинку. И тогда Евгений, человек покладистый, но вовсе не овца, в ответ матерно и витиевато Афганца обкладывает, говоря про «боцманов», с мачты упавших в гальюн и про озера, где можно пойти и попробовать шею сломать еще раз. Анатолий обрывает заливистый смех, и указывает, что за такое ведь можно вломить. И даже порывается спуститься в канаву, на что Длинный переворачивает лопату аккурат как секиру. Толян передумывает. Без слов уходит на базу адски довольный — конфликт завязался! Да будет война! 

 

Вечером приняв душ, переодевшись, облегченные телом, чистые, они собралась за общим столом со скромной закуской и спиртом. Вкушали, как ни в чем ни бывало, но сами косяка кидали на Толю, следили. Тот вроде уже успокоился, и даже за проявленный характер партнера нахваливал. «Я думал ты простой корреспондент, а ты... специальный». Потом ожидаемо пустился в откровенные провокации. «Скажи, ты корреспондент, или член-корреспондент? Или может быть просто... Ах, не корреспондент ты, а коммерс! А шел бы в корреспонденты. Шрайбикусам нормально башляют». — благодушествовал Анатолий, поигрывая граненым стаканом. глотал очередную дозу, опять выдавал в эфир что-то сильно обидное и снова грузился. . Но Длинный молчал. Все устали. Казалось, бою не быть. Но в Толяна уже была заложена тренерская установка — драка случиться должна! А с кем, как не с Длинным?!

Но озябший «корреспондент» плющил харю о замызганную столешницу. И зло взяло Тольку, стал орать свое и чужое, как гоняли наши городских, и " только в Рославле настоящие пацаны«... А все только зевали. . Компот лежал в отключке на бушлатах, наваленных на трубы. И тут Длинный открыл глаза, наставил взгляд на сырой полумрак теплопункта с его гудящими магистралями, на секунду поднял голову, перевел глаза на Толяна и внятно произнес: «уета». «Правильно, — заорал Толян восторженно, — все городские — уета!» «А рославльские — са-амая уета, — заключил Длинный, мстительно скаля здоровые зубы. Секунду длилась пауза. Потом последовал молниеносный бросок Толяна и коронный удар сбоку! Длинный слетел со стула, держась за челюсть, быстро поднялся, схватил за ножку свой табурет... Компания же повисла на ногах и руках у Толяна. У того закатились белки, он рычал, как чудовище. Длинный, держась за челюсть, покинул тепловой, а Толяна, с закатившимися белками глаз, отливали водой из ведра — в таком состоянии выпускать его с теплового значило подвергать риску весь город. Потом Космос вызвонил Брыкова, невозмутимый решала приехал и отвез окруженного слесарями быкующего бойца и его эскорт, по домам.

«Да о чем договариваться?! Свои же люди! Ну, дал волю рукам, что, бывает. Ну виноват, сорвался» — вещал Толька, благодушно закидывая в буханку шанцевый инструмент. Он вздыхал, прикладывал ладони к лысине, клял себя последними словами, всячески выражая раскаяние. Но глаза сверкали счастливым блеском. Там взрывались фейерверки, наступал последний день перед дембелем, а на бразильском карнавале маршировали голые тетки с перьями в задницах. Он готовы был теперь растечься в раскаянии, нисколько не чувствуя унижения — «за все заплачено! — вопили глашатаи под взрывы петард — «за все заплачено!» — восторженно визжали креолки. 

Итак, он стоял перед открытым грязным салоном «Уазика», считая пары новых рукавиц. Подошел Брыков, у которого уже ничего не осталось от прежнего хладнокровного облика Виниту. За ночь что-то случилось. Обычно безвольный рот с опущенными вниз уголками, вытянулся в тонкую нить. Лихорадочно блестели расширенные после бессонных бдений глаза. Не поздоровался, подходя к буханке, зло бросил, что если не договорится, вписываться за него не станет. А залезая на место водителя повернулся в кресле, и красноречиво скрестил средние и указательные пальцы в решетку. Толян призадумался, вспомнил, что Длинный сын крутого папаши, с кем якшается вся городская шушера, начиная от мэра заканчивая прокурором, что перелом тянет на тяжкое, а в кармане наверняка будет лежать акт медосмотра. И плюс и сам находится в розыске. Дело — паршивое. 

Потом странный голос, пропускавший согласные звуки, протрубил над ухом «рославльские — амая уета».. Толян отпрыгнул, встав в стойку, поднял кулаки... И замер. Его обидчик стоял перед ним с наполовину зеленым лицом. Рот его был раззявлен, в нем торчало железо, да, между губ косыми иглами блестели прутья стального каркаса. На шее гипсовым шарфом белела лангета, четыре блестящих уса — стальные спицы — оттягивали углы широкого рта, уходя под плащ, где фиксировались на такни зажимами. И весь остаток дня Толян демонстративно провел у Длинного на побегушках, заботливо держал его в наклоне, пока Павел скорбно стучал о решетку краем стакан, подсказывал ходы в карточной игре. И даже совершил совсем уж интимную вещь, на которую никогда б не пошел, да убил бы и всякого, кто за ним мог ее заподозрить. Поорав на бригадных, он глубоко затягивался крепкой махрой, почти прислоняясь ртом к решетке и тихо, осторожно, чтобы не дай бог не задеть железо и не промазать, выпускал дым в легкие Длинного. Бригадные ржали, как кони, инвалид сладострастно стонал, а Толян до вечерней попойки стойко сносил оскорбления. Сам больше не пил. Потом Длинный, что весь день сильно хромал, попросил его дотащить до троллейбуса, типа, после этого простит окончательно. Толя, не чуя подвоха, согнулся, стал в позу конька-горбунка, и тут же получил мощнейший размашистый пендель, достойный удара Рональда Кумана, этой неистовой пушки сборной Голландии! Он плавно пролетел несколько метров и упал перекошенной от ярости мордой во влажную цементную слизь. Вскочил, сплевывая грязь с зубов — смерть Длинному, смерть! — и увидел, что его противник задрал лицо и с ужасным стоном, медленно вырывает изо рта окровавленный позвоночник. За железный каркас. «За капу, тьфу, то есть за шину» — смеясь, вспоминал у могилы Толян. И что еще ужасней, разом переставая выть, деловито каркас осматривал, и снова, дико крича, запихивал оныйо назад. Стальные усы с крокодильчиками на концах болтались как у сома, он их пристегивал к плечам и таращится глазами вокруг: «ой, ратуйтя, граждане хорошыя!». И тут же с воем вытаскивает опять... Потом, не прекращая рыдать, вливал в себя полную чару водки — и медленно проливая сквозь тонкие прутья. И опять вынимал свою капу. И говорил внятным образом: «Ну и кто это Шрайбикус здесь? Кто член и член-корр!?»

— Вот вам и Шрайбикус-интель! И построил, и опустил, и все по понятиям! Ни к чему не придраться! — Толька светился, словно только встал с бетонного пола.

Да, получалось, не он Длинному увечье нанес, а Длинный ему шаблон поломал. А это болючей, чем кость. Кость-та срастется, а вот когда жизнь пересматривается, весь критический взгляд на членкорров, это вам не ха-ха.