Длинный и небо. 13

Бурый шагал уверенно. Показалось, что именно сейчас он возьмет в свои руки вожжи беседы. И поскачут все по его колее. А иначе никак. Потому что куда правили эти «извозчики», дороги и не было, вопиющий абсурд и завал. И сами же на эту удочку и попались — и Юрка с немцем дали это понять. Только кому назло громоздили? Для него в покойничьем пребывании на канавах секретов нет, он правду знает. Или там между бригадой и ними своя кошка пробегла?

Взгляд скользил по травке, песку, окрашенным в черное уголкам, завитушкам стальным, серебряным, серым... На секунду подняв его на бригаду, увидел, как Павел водит по женькиному изображению пальцем. Плечистый афганец и вертлявый коротыш в перевернутой козырьком назад бейсболке, деловито дают свои комментарии. Видать, странности обсуждают, откуда у Длинного прича, которой не было никогда. По установке памятника, когда год назад его с бригадой, по просьбе отца Артура монтировали на цементную подушку, Бурому тоже картинка странною показалась. Не укладывался он по моде, да и стрижка, точно знает с Веркиных слов, только-только в моду входила, ее наши кресты переняли от крутышей московских. Потом он ее у молодежи часто видал, но вот чтоб Женька, хиппарь-битломан, идейный патлатик, выбривал над ушами, и стрелкой по загривку обкорнанные патлы пускал — не, не было этого. Да и в прическах в те тухлые годы особого разнообразия не присутствовало. Либо стригся с пробором, как всякий трудяга, либо выбривал под бокс полголовы или вовсе налысо как деловой околпачивался. А тут...

Хм!- Бурый прокашлялся, — а ведь тут тоже получался абсурд, только уже от папаши. Год назад, на установке стелы, странность не обсудили, как-то пацаны съехали с темы, отмолчались на его вопрос, а потом Бурый поскорей с кладбище сбег, сославшись на дела, чтобы на помин алкогольный не попасть.. Парни там знатно наклюкались, Пашка забюллетенил, Космос на следующий день просто на работу не вышел. А Бурый был как огурчик...

Нет, непонятно. Странно это, однако, — между Бурым и компанией осталось с десяток могил и оградок, он шел не спеша, не перелезая через перильца, а выбирая вокруг упокоений тесные обходные тропки с торчащими между ними пучками осоки и вездесущей поблекшей сныти. . Подмерзшие уши его, наполовину скрытые черными прядями, выпадающими из под шапочки-кепки с двумя клапанами, внимали пространству, словно радары. Подставлялись левой стороной головы, — обходит одну могилку — правой стороной — другую... Что там бакланят? Что имеют в виду? Зачем они скопом из Длинного какого-то другого товарища делают? Если бы он был таким, как они говорят — модность! Крутость! Хваткость! Так и ведь нет жа, нет! Хотя он и лузером не был, это ни в жисть, просто очень быстро к вещам охлаждался. Принюхается, первым из всех новую игрушку добудет, попользуется — и шабаш. Выкидывает или продает. Так было с пейджерами. Потом тоже дело вышло и с сотовыми. Первым себе здоровенный, черный «сименс» добыл, первым же сплавил. Сказал «не хочу быть на веревке, а кому надо — меня сам найдет». Когда все мобильниками обзавелись, в поясных футлярчика на ремне, в портфельчики из крокодиловой кожи, понтуясь, совать начали, в отдельные боковые кармашки, он уже давно с этой темой расстался.

Бурый сунулся между особо тесных перил, с опозданием понял, что монтеры при установке перестарались и сделали угол, и сейчас он коленями ржавчину с уголков начнет вытирать, подался назад, зацепил носком невидимый под лопухом корешок и чуть не упал — замахал руками, отклонился, но сохранил равновесие.

... Или взять тот же облик. Ну, прикид — тут понятно, джинса и джинса. Обувкой носил только кроссы, и признавал только эти, что в детстве были престижны — с тремя полосками по боку. Все. В девяносто седьмом разок, когда ездил к поставщикам за товаром, с Чашкиным они тогда накупили по-дешевке хламья. Модного. Эти, туфли с отрубленными, тупыми носами, с квадратными, можно даже сказать. Все в них ходили, и бандюки и торговля. А Длинный поносил немного и все. Снова в свои полосатые «адики» влез. В чем он тут модный та?

Посмотрел на «братков». Две фигурки уже дошли до крошечной, далекой «Газели», Теперь они сидели в открытой боковых двери, свесив ноги. Напоминали америкосов в их вертолете над Вьетнамом, каких он видел в фильме у Пашки. Тоже сюда глазками лупают. Уехать, что ли, решили? Фриц может сдернуть, он вообще не здесь мыслями. . Слова не скажет, сядет в кабину и даст по газам. А вот Чашкин — навряд, ему еще на папашу жмота нужно дожаловаться. Пока пластинку не доиграет про бывшего прапорщика, что денюжку жилит, не, не уедет.

А у могилы тоже заспорили о странном облике Длинного. Почему он изображен с кольцом? И причесон с этой узкой полоской волос на выстреженном затылке совершенно не Длинновский. Он со своей гривой и выдающейся округлой нижней частью лица — копия чувака, оравшего «водку-найду» из «Смоки». Жека же под него и закашивал, и гриву вечно распускал. К чему его нарисовали с понтами? Он что — перекрасился, модником стал? Кто его видал последним? Пашка? Да.. И как? Да никак. Сказал, что на операцию по удалению варикоза записался. А так, он обычный был. К тому же, мы бы узнали, если бы он постригся. Он же у Верки буровской раз в полгода патлы карнал. Так? Ну вот. 

Озвученное имя жены Бурого окрылило. Он перепрыгнул несколько оградок, пробежал по травянистой залысине, наступил в незаметную лужу, намочив ногу, перескочил могилку журналиста и живо закряхтел у стелы на своем месте, не боясь теперь быть напротив бригадных. Нагнулся, как ни в чем ни бывало, медленно налил, даже накапал водку в стакан, граммиев двадцать, с наперсток. . Что жа, переспросят про Верку-то, не? 

На миг показалось, что и буча, и саботаж, и бойкот — все, проехали! Столько жизни уж выгрузили в отвал, что к черту любые дрязги!

Но не спросили.

 

— А вот что он.... В крайний месяц... перековался же, да? Вот поглядите, ведь тут телефон, — мелким перстом. перетянутым синей изолентой на ногте, Космос ткнул в белый прямой хвостик над боковым карманом черной джинсовой курки. Там торчала жирная черточка над выбитым керном, раскрашенныс в строчку швом.

— Похоже на антенну... мобильника, — констатировал Павел, и тоже поцарапал ногтем мрамор.

— Вряд ли, — Толян глубоко вздохнул, свел глаза в кучу, посмотрел на небо, — Он был старорежимный на этот счет. Технику не любил.

«Во-во, старорежимник!»

Пашка поднес кулак к губам и странно, немного искусственно дважды покашлял.

— Хотя. — тут же энергично пошевелил бровями Афганец, и сделал головой движение индийской танцовщицы — загадочно и клево это у него получалось — как на шарнирах была голова с падения в озеро! — хотя когда он в карьеру ударился, он с собой его напостояне носил.

— С профсоюзом своим общался, всегда на связи.

— И мне позвонил, когда я.. купил... мобилку! — выпалил Космос.

— А пейджеры не признал.

— Потому что спророчил, что скоро телефоны появятся! Я помню, он побаловался с пейджером, а потом послал меня его на рынок, продать! Он знал!

"А кто говорил, что мобилки — поводок, и «если что, пацаны меня итак найдут? — сам себя спросил Бурый, не решаясь противоречить. Друзья опять вели непонятную игру и он почел за лучшее промолчать о том, что было на деле. 

«Притом зачем его искать? Он безвылазно жил у Татки твоей. Пока вы его без жилья не оставили! — Бурый расширил крылья носа, гневаясь, — А Длинный из этого викторину смастерил: “Кудой-то я делся?”. И в последний год никто не знал, где он кантуется. Тогда действительно начинался дружеский “сарафан”, пока его словно неводом, не выцепляли с очередного дна. 

 

— И было у него мобильника два. Один — для работы, другой — для души. — крикнул Космос.

— Ага, один с шалавами созванивался, — опять энергично кивнул Анатолий, — другой — с другими шалавами.

— Не с шалавами, а с журналистками,- мусоля собачку на молнии, защищал образ яппи задумчивый Павел, — и в невидном кармане у него тоже лежит теле-фон. 

“Говорил ему — зачем пропадаешь без связи без адреса?! Шанс ведь упустишь. Тебя может счастливый случай подкарауливает, а ты ошиваисся где незнамо!” А Длинный отвечал, что он сам и есть шанс. Потому что он Летучий Голландец, корабль джентльменов удачи, у него на борту публичный дом, сундук со всеми деньгами мира, а на мачте — черное знамя джентльмена с белым Веселым Третьяком. Я — говорил — появляюсь лишь там, где меня ждут» — ухмылялся покойник и добавлял мечтательно: «небесно, когда тебя ищут с собаками. Значит, действительно нужен».

Космос тем временем ткнул пальцем в тоненький ободок, черточка овальная, что почти незаметно свисала с левого запястья. «Это браслетка его» — говорил убежденно, сопя в треугольник заячьих губ. «о той... золотой... папкин стасов подарок»!

— Да, стасов подарок. Длинный его ценил.

— Вообще, любил золотишко товарищ!

— А кто ж его не любит?

— Важно не кто его любит, а кого любит оно! — широко улыбался афганец, размашисто скребя синие полосы между пол телогрейки, — Длинного золотишко любило.

— Да его все любило: золото, деньги, бабы.

— И фарт!

— И фарт, конечно.

Бурый проследил за новым царапаньем изображения перемотанного изоляцией пальца, с беспокойством... и вернулся к прежним раздумьям. Что его там раздражило-то вдруг? А... это... наречие! Это... «Небесно». Опять!

«Вот жа прицапилось словцо, — морщился Бурый, — даже в словах был у него выпендреж. Про остальное не говорю. Прочие люди хотят без слов про себя говорить, потому знаками крутости обвешиваются, и погоны, и мундиры носят. Если шея голая, и без печатки — как к тебе обращаться, по какому чину? А Длинный только фыркал: «Самому по себе, — говорил, — надо быть!» 

Ага, самому. Скажи как?! А, ну да, знамо, ты свои амулеты предъявишь.. Как придумает свою шнягу — хоть стой, хоть падай, хоть люк отворяй и в каналию прыгай! То костей игральных натырит, просверлит, сделает четки и ходит, скрипит. А когда ему челюсть сломали — Чашкин с Фрицем — между прочим! — и Длинный месяц в больничке с лангетой на шее и железякой во рту ходил — он после выписки себе такую же распорку с Космосом сварил... Да-да, вот про ту, что только что балакали! Решеточка фигурная, вроде боксерской капы, только с расширением овальным, похожим на вратарскую маску чтобы челюсти не сходились— вставит в рот и народ пужает, словно у него между челюстей паук железный, что лапками зацепился за плечи.. А еще и цепки свешиваются, как сомовьи усы. Он их крокодильчиками припаянными к воротнику прикусывал, рот зеленой пастой измазывал, и слонялся по городу. «Пошляешься часок, вспомнишь, как санитары кормили в наклоне — двое держат, третий супчик в решетку вливает — и небесно!» Притом, на любом транспорте ездил бесплатно. Контролеры его обходили, видно жа — инвалид! Приснится такое — и не проснешься.

Блат презираем, побрякушками брезгуем, с мертвяками общаемся, золото... Золото?!

— тут только до Бурого дошло, как народ на разные лады нахваливал ювелирные познания покойного, его широкий, вызывающий стиль городских богатых пижонов, когда все побрякушки вешают на себя. Сквозь пелену воспоминания, словно только увидел, как скучилась в метре от него святая троица, пытаясь рассмотреть на пальцах и шее прочие украшения, что у него, безусловно, валялись дома без счета. Золотые, конечно же, украшения. Даже серебро патлатик считал бижутерией.

«Золото? Серебро — бижутерией? Только золото?! Понтовался, носил средь людей, — Бурый невольно вытаращил глаза на собратьев и едва не сорвался на крик, отвернулся, чтобы никто не слыхал...

И ничего не сказал. Сунул руку в карман, другую — положил на брюхо, вздохнул и пошел обратно, на косогор. Если уж схватило живот, то понятно, одним разом дело не ограничится. Бригадные даже не повернули голов, словно их поиск «золота Длинного» сулил его им самим.

Бурый шагал, потом подумал, что нелишне показать сильный приступ. Охнул, на ходу звякнул пряжкой ремня, как бы спуская штаны побежал к березам. Схватившись за тонкий ствол, поднялся на взгорок, прошелся по гребню, слушая грохот дороги, спустился на прежнее место —стало тише.. Выдохнул. Беззаботно и громко постановил.

— А мы не-е-е, мы не такие. Мы свое золото в овне надевем, на канавах. Небесно там золоту. Там аккурат вид приводится в соответствие положению в обществе! 

...Лето. Блочные дома, проходные дворы от «Проспекта погибшего слесаря» до Соколовского. Узкий проезд между пунктиров разбитых бордюров. Скучающий петушок-экскаватор поставил на дорогу грязный зубастый ковш. Газон разрыт, канава длиной десять метров упряталась в огромные брустверы, глиняные отвалы, придавленные грязными, почерневшими плитами — крышками бетонных каналов, где трубы лежат.. Над ямой — туман, кучевое белое облако. Нет, даже не белое, а облако серебряной пыли, воды, под давлением в десять очков вылетающей из свища на тулове «сотки», где-то на стыках. Свищ, как ему и положено, только свистит. Он — словно злобный волшебный вредитель, подземный карл, который в самое неподходящее время железным ногтем проковыривает теплые трубы. Обычно он делает это зимой. А теперь вот, взялся за лето. Да, именно он, а вовсе не ржавчина трубы им рвет. И где эта «дырь» (дурь-дырь, так звал ее Длинный) понять пока невозможно.

Только свист, только выброс снежных молекул к окнам третьего этажа с музыкальным гуденьем тромбона и белый фонтан капельной взвеси. В переливах видны синие и желтые полосы и фиолетовые, и зеленые — радуга тужится сделаться! Красота! «Радуга-мать!» — довольно комментирует Длинный. Почему — мать? Длинный играет пальчиками — «радуга — мать неба», короче, потом объясню. Парни стоят за поребриком, на газоне напротив и любуется имитацией чуда. На них влага не падает, как на пешеходов, вжавших головы в плечи и бегущих по тротуару прямо на трактор. Молодые мамки с колясками, старухи, мужчины на секунду задерживаются и вытягивают шеи, в попытке глянуть за бруствер. Порыв ветра — и облако влаги сдвигается прямо на них, и прохожие, тихо ругаясь, торопливо возобновляют маршрут. 

Вскоре давление стравливается. Туман проседает. Остается только над ямой. Мока, Бурый, и Длинный, кряхтя, спускаются к вскрытому бетонному пеналу. Бодрой струей журчит вода через кран на отводе. Сморщенный Компот в вечном сером пальтишке сбрасывает сверху лопаты, а Длинный, в драных джинсах и синей майке принимает позу кувшина — руки в бока. Его задевают косые взгляды прохожих, чьи лица видны над отвалом. Они равнодушны. Нет на них благодарности за теплую зиму. Это надо исправить.

Он стягивает с себя майку, обнажает грудную клетку с выступающими ребрами, жилистые руки, худые плечи в армейских наколках, и достает из кармана стянутый резинкой пакет. Его утром привез мастер Брыков. Он уходил в плановый летний запой, и раздавал на хранение ценности доверенным людям. Аппаратуру, дорогую посуду «Цаплер», и это последнее, что можно пропить. Длинный расчехляет пакет и облачается в его содержимое. Несколько золотых цепочек разной длины звена, с крестиками и без распятий. Золотые часы на левую руку, массивный браслет на правую руку. На пальцы — несколько перстней, обручальное тоже. Пашка сверху острит, что осталось только кольцо в нос надеть. Длинный переворачивает пакет — вдел бы, да нет. Поправляет на впалой груди цепь с внушительным золотым распятием, и энергично начинает вычерпывать грязь из пенала, выбрасывая ее рядом и наверх.. На белом кожаном мешке со скелетом, орудующем лопатой, бирюльки сверкают словно шары на ожившей елке. Иногда, когда нужно глубоко согнуться в пояс, Жека залихватски забрасывает цепки за спину — и желтое распятие на потных лопатках царапает взгляд городского зеваки! 

И прохожие становятся гораздо медлительней. Поневоле взоры задерживается на высоком молодом рабочем в джинсах с раскидистой гривой. Видят золотые браслеты, цепки и кольца на пальцах.. Отходят озадаченные. В конце концов, на краю канавы на корточки присаживается, бритый, с мясистым затылком браток в десантной тельняшке, с накачанными оголенными банками. Покачиваясь, едва не падая вниз, нетрезвым голосом вопрошает: «эй, братан, слышь, — проводит по шее большим пальцем, — ты это все в грязи забашлял?» «Да копал и клад нашел», — бросает Длинный в ответ, «Че, реально нашел?» — ведется браток. «Да ладно. Просто работал в три смены», — небрежно отзывался Длинный. Десантник облизывает губы. Понимая, что он чего-то не рубит, вдруг оживает и улыбается. «Слышь, я тебя сфотографирую, а, братан? Я ща, не уходи.» — мужик тяжко поднимается и скрывается в ближайшем подъезде. Возвращается с черной мыльницей, делает несколько щелчков, потом — несколько постановочных кадров, когда Длинный облокотясь на лопату, еще и залихватски закуривал. Браток, шатаясь, уходит, а Жека, довольный цацки снимал и обратно в пакет убирал. Свое дело сделали!

И был он в брыковском золотишке, а не в своем. Хотя собственный толстый браслет от папаши прежде имел. Но проиграл его Чашкину. Даже не проиграл, а прям слил. Тоже история, а? Когда еще сам на рынке сидел. Ну. Получил, значит, подарок. Поносил, забыл. Потом вспомнил, ставкой с Юрцом, по-взрослому, зарубился. И проиграл. А после ругани с папой засовестился, сказал, хоть не ношу, но проигрывать подарок позор. Лучше отыграть, и вернуть. И отыгрался, вообще! А потом, говорит, Юрец такую ему рожу составил, что жалость взяла. И на благородство пробило. Решил он Чашкина пожалеть. То есть как, проверочно пожалеть, сказать, что мол, ладно, мы понарошку играли, с расчетом на то, что Юрка откажется, потому как не бывает игры «понарошку», сел играть, так играй, проигрался — не плачь. Ну вот. Да. Чтобы Юрец возмутился, а Длинный к нему симпатию испытал, «небесность» извлек свою пресловутую, кайф от людев. Ну и что — и сказал! Бросил эдак, мол — ладно, мы ж по приколу играли. а Чашкин не будь дурак цепку тут же хвать — и в карман, и по плечу его еще благодарно похлопал: «правильно сделал, а то в казино мне не с чем идти». Вот тут Длинный с Чашкиным.... 

— Вот почему они разбрехались! Что сказал Длинный, когда в баньке на семки играли? «Пускай труселя на кон ставит!» Поня-атно! — Бурый невольно вскрикнул, и компания на секунду даже посмотрела на косогор. Досадуя, приложил к губам ладонь. В воображение снова вернулся недорогой ресторан, полумрак, бренчание лабухов, настраивающих гитары, белая скатерть и Длинный, скалящийся крупными резцами и стучащий указательным себя по запястью...

Да, да! Уже после Германии, он про это в кабаке говорил: "Что я, Чашкина не знал?«.Так о браслете же речь и была, отчего их бизнес накрылся! Он-то рассчитывал, что в Чашкине «небесность» проснется и просчитался. Ха, наивняк. 

— Пршаренный, значит, планировщик у нас ты, Женечка был... Эх, Длинный, как мне этих ублюдков-то сделать? Они жа тебя с ног на голову ставят.

Снова отвел ветви и посмотрел на могилу. Парни стояли треугольником, только теперь сместились ближе к стеле, по очереди тыкали пальцами в гравировку, и, вертя головами, снова об облике Длинного, спорили. Опять скребли коготками изображение в районе кармана, словно хотели пресловутую мобилку достать...