Длинный и небо.12

Не упуская ни единого слова, прячась в кустах, слушал и Бурый. Напряженно внимал, для верности отогнув ветви, потому что теперь в голове его отчетливо оформилось прежде расплывчатое опасение, что в историях про работу нет скользоты.. «Какое же нет?! — размышлял отстранено, слушая Пашку, — Взять хоть указанный случай. Сейчас его снова в бригадиры запишут. И с Бурым примутся сравнивать! Стоит ему, Бурому, только рот о чем-то раскрыть — тут и сравнят! Как еще это не начали, про Альфреда прежде вещая?»

И тут кольнуло в висок неприятное:

«А потому что с козла зашли прежде, собаки! Даже с мастером сравнивать и не стали!»

«Да ведь козлом ты был живым, а сейчас мертвый, поняу?» — пронесся в голове ответ в манере покойного, — чего тебя мертвого с кем-то там сравнивать? Ты живым стань сначала"

«Ага, и кто говорит — живым стань! На себя посмотри!» — тут Бурый фыркнул нелепому вздору и снова поморщился.

«Не-е-ет, нет-нет, лажа это. Живой, мертвый. Фигня. Вот сейчас встанет к ним обратно и встрянет — легко, и базарить будет наравных. Пашка уже в кондиции. Только все одно нельзя про работу вспоминать. Ну вот, ни в коем случае жа! Хорошо, сообразил. Вовремя. А то бы нарвался» — Бурый чуть приподнялся, рискуя быть замеченным, убедился, что слышно не лучше, снова присел, потом переместился от волчанки в другие кусты, выступающие чуть ниже гребня, и ближе к могиле, и начал глядеть через сморщенные листы черноплодки, сквозь обильные, как виноградные гроздья, черные блестящие ее горошины.

— Нас на жаре сморило. — продолжал Павел, — потом проснулись и вспомнили — Космос! Нагнулись, зовем. Кос-мо-ос! Кос-мо-ос! Там — тихо. Утонул, получается. Чего ж делать? Помянуть надо. Пошли за чекушкой. Вернулись, значить, присели... Не чокались...

Тут подвал сотрясли душераздирающие вопли. Длинный сразу скинул портки и в одних трусах ринулся в подземное озеро. Ему-то с его ростом можно было не бояться нечаянной ямы. Через минуту вытащил бьющегося в лихоманке, мокрого и совершенно трезвого Космоса. Оказалось, когда он нашел вентиль и пошел назад — фонарь погас, он заблудился и напоролся на занижение по фундаменту, провалился по горло, вылез на сухое место — прилег на сухой бетон, задумался... и вырубился. А проснувшись в кромешной тьме, в душных испарениях среди черной воды, без пространства, без неба — подумал, что попал в ад! И сейчас по его душу явятся черти. А иначе никак, ведь ничего не помнишь, а вокруг — тьма, вонь, и вода. Самый для дружащего с огнем во всех видах сварного Космоса ад. Это с горелками он на вась-вась, а воды он страшно боится с детства. Даже плавать не научился. Ну вот. Перепугался и заорал. 

— Спас! Жека... А то бы... — Космос радостно подпрыгивал, вертя курносым личиком и царапая пальцами на затылке брезент бейсболки, — еще б чуть-чуть — и по натуре бы... к чертям! 

Потом слесарь из местного ЖЭУ залез в колодец и перекрыл воду, приехала откачка, «ГАЗОН» с синей цистерной, засунули в подвальное окно гофрированную резиновую кишку, врубили компрессор, отсосали прилив. Пока ждали осушения, Бурый сходил за еще одним пузырем.

— Ну вот. Значит, выпили. Потом посчитали бабло — на кран-буксу не хватит. Пойдем воровать у соседей....

Тут крепыш в афганской панаме живо повернулся к косогору, и быстро на него кивнул и что-то буркнул, нечто вроде того, типа: «а этот чтобы деньгу выделить на запчасть-то казенную — не-е»

Сердце у Бурого забилось сильней: вот про работу и вспомнили!

— Ну вот, отпустили сварного.

— И правильно, зачем народ зря держать? — картинно развел руки Толян, громко обращаясь к собравшимся, — правильно мастер решил.

«Ишь! Прямо мысли читает! Что это он, а? Кто ему подсказал?! Э, Длинный, ты мастер, слыхал?!» 

— Вот-вот. Идем, значит, в хозяйственный. И-дем. А на остановке трамвайной — ларек. Там — спринт! Мо-мен-та-льная лотерея. Длинный говорит — пойдем. 

— В лотерею добрать недостающую сумму решил? — заулыбался, услышав что-то привычное, Чашкин.

— Ды, — заговорщицки клюнул головой Павел. — Берем жетоны... р-ра-аз... два-а-а.... — Пашка показал, как они рвут жетоны, утер рукавом губы, нагнулся, плеснул в стаканчик воды, вкусно и медленно выпил, пока остальные смотрели на него, замерев...

— И что? — проскулил Чашкин, томительно натягивая кулиски капюшона.

— И — ни-че-го! — Пашка развел руки, — Ни денег, ни запчастей.

— И триста хат на выходных без воды! — радостно похлопал себя по ляжкам Толян.

— Да, — подтвердил Пашка, снова утер тыльной стороной ладошки рот и продолжил. — и решили тогда мы опять кран-буксу украсть. А потом вспомнили, что у Моки на водоканале работает кум. Там есть запчасть. Ну и..

— И вот — сделал паузу Пашка, — идем по горе, мимо собора, слышим колокольный концерт. На стоянке внизу — невесты с женихами, толпы нарядные. Машины с лентами... Свадьбы! Я говорю, вот — люди. А Длинный, - опять сделал паузу и икнул, — и на лестницу соборную рукой показал.

— На паперть, — подсказал, кривя губы Чашкин. Он уже понял, к чему клонит Пашка. 

— Ды. Там сегодня наш клад, говорит, — икнув сильнее прежнего, махнул рукой вверх, изображая крутую церковную лестницу на высокий, почти отвесный соборный холм, над которым сияют гигантские золотые купола, видимые со всех концов города, которым по пятницам съезжаются кортежи машин новобрачных, — Ну вот. Поднимаемся. Там, на площадке, молодым бичи и старухи зайца закидывают, Мы дальше прошли, на свободное место. Длинный газетку достал, мы, значить, сели. 

— Мастер твой работает, а ты будешь стоять? — грубо, даже сурово воскликнул Толян.

«Ну вот, ты у нас и до мастера дорос, — с ненавистью к покойнику подумал Бурый, которого больно зацепило даже не слово «мастер», а «твой», показывающее, что да, Длинного всерьез считали они бригадиром! Хотя две недели всего. Замещал! Две! Я ж три месяца без продыху, и все говно на постном масле!

— А кругом бомжи. Все...

— Плохо выглядят. — подсказал Анатолий.

— Ды! Страшно! Как судьба! Если.. не откупиться. Все бомжи — к новобрачным. Зачем? — Пашка, покачиваясь, обвел круг собравшихся медленным взглядом, — Испугать! Чтоб — не жалели.

«И когда мастерил? Пять лет назад!» 

— А мы же тоже в овне? Видон? Видон еще тот, — подвел обоснование будущему успеху Павел и повторил. — Видон еще тот... И... Он... тогда... — поднес руку сюда — Пашка показал на нагрудный карман, и тут же сварщик чуть подпрыгнул на месте, вертя головой, энергично похлопывая себя по сплюснутому чехлу противогаза. Там теперь что-то хрустнуло, словно велосипедная цепь!

— И достал — про-тез. Из толстой проволоки. Как у вратаря. Чтобы — челюсти — жжых! — Пашка сделал жест Самсона, раздирающего пасть льву.

— Из нержавейки... я сварил в аргоне! На полморды! После перелома! — невозможно распрямив свой треугольный разрез, давя лыбу, восторженно запищал Космос. Ручку свою от теперь запустил в перемещенный на пузо подсумок, явно готовясь что-то всем показать.

Тут его тронул рукой Толян, качнув панамой в сторону Бурого... Да-да, Бурого, как минимум косогора уж точно! А он тут причем?! Вова вздрогнул, и костяшками пальцев провел по лбу. Космос тем временем, перестал улыбаться и вытащил руку назад. Пальчики сжали ткань на отвороте курточки, словно ладошка от обиды могла куда-то вспорхнуть..

Фриц покачал лысой головой. Чашкин скорчил гримасу — неприятные, видимо, воспоминания вызвал достославный протез.

— Жека вставку в рот — хыч, — Павел быстро поднес руку к губам, — . Прицепил крокодильчики к куртке на плчеах. Видок стал — бр-р-р! 

— Третьяк ее звали, шину, — уточнил Анатолий.

— Ага, — ответствовал блондин, замедлив и без того снулое изложение, — заглотил Третьяка. И сел, Вообще. Ганнибал лектор, в маске. Шапочку расстелил... его, — кивнул на Анатолия,

Толян живо стряхнул афганку на нос, потом так же подбросил, и она зависла на затылке, открыв мохнатые брови и высокий, переходящий в лысину лоб. Глаза его искрились.

— Начал крутиться, чтобы увидели. 

— Третьяком ее звали... — опомнился Космос, вопросительно поднимая подсумок перед десантником.. 

— Ну да-да, Владиславом, конечно, — Толян остановил сварного рукой, — дай человеку сказать

— И вот, заходят свадьбы. К ним сразу — бомжи. А те нет. Не судьба. Не РОК! А где он?! А — вот! И все — к Длинному, и денежки в шапочку — дзынь. Мы шапку одну — по карманам, — Пашка медленно похлопал себя по бокам, — бах — вторую... 

Он нагнулся к могиле, и снова взял стаканчик с минеральной водой, выпил, вытер рукавом губы, и глухо скороговоркой выдохнул, — И на запчасти хватило, и на разливон, а дома все поделили по-братски.... Кха, кха, кха...

Пашка перепутал и вместо воды выпил водку. Но даже в жутком приступе глаза его светились, словно от только что ушел с каменной побеленной лестницы, с находчивым другом, ощущая в карманах нечаянное богатство. 

«Не делили по братски, не надо! Заначкой оставили. Вот!»

Угрюмый Чашкин отпустил веревочки на кулисках, присел к могиле на корточки, и снизу, печально посмотрел на единомышленника, размышлявшего о парадоксальном ходе к обогащению. 

Фриц ухмыльнулся. На бледных щеках появились мелкие ямочки. .

— Слыхал, как надо бизнес мутить? А ты все рынок, рынок. Во, паперть у церквы — дно золотое. День попотеешь, казино себе купишь.

— Дно это точно.

Сидя на корточках и глядя на стелу Чашкин покачал головой. Выражение на лице было как у старухи из сказки над разбитым корытом, — Да, олигарх, кроме дешманских заходов другого я от тебя и не ждал.

Опустил голову, сосредоточенно, осмотрел расставленную провизию..

— Что ж, соли совсем нема? Фриц, а у тебя с зимы не осталась? — Юрий выжидательно посмотрел на водителя.

Боец пожал плечами.

— Хочешь проверить?

— Ага.

— Ну, пойдем.

Чашкин быстро встал и, что-то насвистывая, первым зашагал к разворотной площадке. А водитель оглянулся на косогоре, словно сожалея, потом сунул руки в карманы и быстро догнал косолапого Чашкина. Фигурки замелькали среди крестов, пирамидок и трапеций и через минуту скрылись в овражке.

«Выходить-то пора. Но ежели выйду сейчас, опять один встану, — подумал Бурый, — Один против троих. Нет, обожду пока» .

У могилы засмеялись. Анатолий, живо поводя массивными плечами, имитировал жест Длинного, когда тот вынимал шину из рта. Ладонь его скрючилась крабом, и он напряженно отводил ее вверх от лица, широко раскрыв рот..

«Про шину опять говорят, — Володя поморщился и опустил ветви куста, — Длинный везде носился с этой бирюлькой. Нашел чем гордиться мне, тожа. По дури чуть не убили. Именно, вот да! — что по дури. Наркоту ему захотелось испробовать....

В ноябре 92-го Длинного выперли из армии «за четыре месяца до своего приказа» — вздыхал нарушитель устава, — «но больше родная армия терпеть меня не могла. А тут еще и вены полезли, доприседался со штангой, ну и, командир звонок кому надо сделал, и мне — пинок под зад. И я досрочный дембель!» А по дембелю Длинный как и положено, стал дурковать. Тут кто-то пьянствует, кто девок портит или женится сходу, а интеллигент по его словам начал «ломать потолки». Решил он вкусить запретный плод, и именно запретность наркотиков его возбуждала. Нашел притон в своем бывшем квартале, квартира на перекрестке на первом этаже, на семи ветрах, в угловом доме. Да, ушедший в армию при Союзе, он еще не понял, что притон известен любому менту, а Длинный считал, что адски рискует! И вот, он загрузился в квартиру с завешанными одеялами окнами, и словил свой приход. И вот в самый пик ощущений, когда спуталась реальность и навь, словно инопланетяне, в хату ворвались двое громил и принялись бить все живое. А мирно стоящему на карачках, общавшемуся со звездами дембелю, так поддали ногой по лицу, что сломали нижнюю челюсть. Потом Длинный из этого сочинил даже теорию, мол: «Если по гамбургскому счету, — говорил Длинный важно, великая мудрость это была. Если ведь кайф не свой, не своими руками добытый, а заемный, из зелья, по нему к тебе обязательно заявятся черти. И благодари небо, если унесешь ноги. Так что я считаю, мне повезло. И с наркотой разобрался, и двух корифанов нашел».

Тут же его спрашивали про водку, здесь как чертями быть? И тогда Длинный бесился — единственный был у него глупый повод, когда он выходил из себя. Когда на водяру проклятую руку при нем поднимали.

А чертями были-то лепшие кореша, Фриц и Чашкин. В тот вечер бегали по кварталу, искали обидчика брата Юрца, молодого придурка. Думали, он на блатхате. А потом забежал сам этот брат и заорал, что обидчик не здесь. 

Тогда не сошлись, позже сдружились, с дембеля фрицевского, к нему в кабинет откапываться приползли после фрицевской ханьки. С тех пор на два паса зажили, Юрец гадил, Длинный за ним убирал. Нет, Чашкин человек не плохой. Жеку только использовал напропалую.

Бурый облизал губы — в это что-то было. Исполь-зо-вал. Использовал. Да-а...

Аоднес к глазам руку, большая стрелка перевалила зенит, упершись концом в единицу. Час дня. Время трошки прошло, а чудес — на месяц рассказов!

— Ладна, негожа начальству кустами рассиживаться. Надо в руки брать обстановку!

Бурый уверенно сорвал дряблый лопух, растер в ладонях. Бодро отряхнул колени, с кряхтением встал, прошелся по гребню, спустился на могильное поле, зашлепал казаками по грязи. Кресты и стелы уныло поплелись за спину... Спохватившись, рассупонил поясной ремень, залез большим пальцем в семейники, нащупал под складками жира тканевый мешочек с кулиской, чтобы цепь и печатку где было скрывать. Часто он видел, как на него него нападают грабители — на Длинного ж перед смертью напали, измочалили в хлам. Пашка говорит, в морге Жека был шкурой леопарда хужее, весь в пятнах. А сердце схватило от водки... Сейчас Бурый повернулся спиной к могиле, быстро сунул в мешок связку ключей, затянул шнурок. Заправился, подтянул ремень, застегнул куртку. Попрыгал, словно разведчик — ни звяка, ни грюка — отлично! Отмычки прижались как патроны в обойме.

Продолжил путь.

...А небо продолжало играть ватными шарами Снеговика — белейшими верхними, темными нижними. Гуще их стало, толпой набежали внутрь хоровода. И если прежде им танцевалось просторно, то теперь они слились в однородное серо-белое марево и затянули все небо. Но прежняя синева не сдавалась — пружинила где-то — и разнимала белый кисель. Р-раз — широко! Рекой! Потом сужались до ручейков, до синих вен, до прожилок... И отливки свинца на нижних шарах синяками смотрелись. Посолонь загуляли, пятнами, кровоподтеками на раздетом трупе, медленно вращающемся на круглом столе. 

Небо, небо...

Изредка в появившийся синий ручей вплывала желтая лилия, и, тогда самоцветами тускло по полю сверкали надгробия. Потом восставал ветер, и пугливое Солнце снова скрывалось во мгле...

***

Бурый шагал уверенно. Показалось, что именно сейчас он возьмет в свои руки вожжи беседы. И поскачут все по его колее. А иначе никак. Потому что куда правили эти «извозчики», дороги и не было, вопиющий абсурд и завал. И сами же на эту удочку и попались — и Юрка с немцем дали это понять. Только кому назло громоздили? Для него в покойничьем пребывании на канавах секретов нет, он правду знает. Или там между бригадой и ними своя кошка пробегла?

Взгляд скользил по травке, песку, окрашенным в черное уголкам, завитушкам стальным, серебряным, серым... На секунду подняв его на бригаду, увидел, как Павел водит по женькиному изображению пальцем. Плечистый афганец и вертлявый коротыш в перевернутой козырьком назад бейсболке, деловито дают свои комментарии. Видать, странности обсуждают, откуда у Длинного прича, которой не было никогда. По установке памятника, когда год назад его с бригадой, по просьбе отца Артура монтировали на цементную подушку, Бурому тоже картинка странною показалась. Не укладывался он по моде, да и стрижка, точно знает с Веркиных слов, только-только в моду входила, ее наши кресты переняли от крутышей московских. Потом он ее у молодежи часто видал, но вот чтоб Женька, хиппарь-битломан, идейный патлатик, выбривал над ушами, и стрелкой по загривку обкорнанные патлы пускал — не, не было этого. Да и в прическах в те тухлые годы особого разнообразия не присутствовало. Либо стригся с пробором, как всякий трудяга, либо выбривал под бокс полголовы или вовсе налысо как деловой околпачивался. А тут...

Хм!- Бурый прокашлялся, — а ведь тут тоже получался абсурд, только уже от папаши. Год назад, на установке стелы, странность не обсудили, как-то пацаны съехали с темы, отмолчались на его вопрос, а потом Бурый поскорей с кладбище сбег, сославшись на дела, чтобы на помин алкогольный не попасть.. Парни там знатно наклюкались, Пашка забюллетенил, Космос на следующий день просто на работу не вышел. А Бурый был как огурчик...

Нет, непонятно. Странно это, однако, — между Бурым и компанией осталось с десяток могил и оградок, он шел не спеша, не перелезая через перильца, а выбирая вокруг упокоений тесные обходные тропки с торчащими между ними пучками осоки и вездесущей поблекшей сныти. . Подмерзшие уши его, наполовину скрытые черными прядями, выпадающими из под шапочки-кепки с двумя клапанами, внимали пространству, словно радары. Подставлялись левой стороной головы, — обходит одну могилку — правой стороной — другую... Что там бакланят? Что имеют в виду? Зачем они скопом из Длинного какого-то другого товарища делают? Если бы он был таким, как они говорят — модность! Крутость! Хваткость! Так и ведь нет жа, нет! Хотя он и лузером не был, это ни в жисть, просто очень быстро к вещам охлаждался. Принюхается, первым из всех новую игрушку добудет, попользуется — и шабаш. Выкидывает или продает. Так было с пейджерами. Потом тоже дело вышло и с сотовыми. Первым себе здоровенный, черный «сименс» добыл, первым же сплавил. Сказал «не хочу быть на веревке, а кому надо — меня сам найдет». Когда все мобильниками обзавелись, в поясных футлярчика на ремне, в портфельчики из крокодиловой кожи, понтуясь, совать начали, в отдельные боковые кармашки, он уже давно с этой темой расстался.

Бурый сунулся между особо тесных перил, с опозданием понял, что монтеры при установке перестарались и сделали угол, и сейчас он коленями ржавчину с уголков начнет вытирать, подался назад, зацепил носком невидимый под лопухом корешок и чуть не упал — замахал руками, отклонился, но сохранил равновесие.

... Или взять тот же облик. Ну, прикид — тут понятно, джинса и джинса. Обувкой носил только кроссы, и признавал только эти, что в детстве были престижны — с тремя полосками по боку. Все. В девяносто седьмом разок, когда ездил к поставщикам за товаром, с Чашкиным они тогда накупили по-дешевке хламья. Модного. Эти, туфли с отрубленными, тупыми носами, с квадратными, можно даже сказать. Все в них ходили, и бандюки и торговля. А Длинный поносил немного и все. Снова в свои полосатые «адики» влез. В чем он тут модный та?

Посмотрел на «братков». Две фигурки уже дошли до крошечной, далекой «Газели», Теперь они сидели в открытой боковых двери, свесив ноги. Напоминали америкосов в их вертолете над Вьетнамом, каких он видел в фильме у Пашки. Тоже сюда глазками лупают. Уехать, что ли, решили? Фриц может сдернуть, он вообще не здесь мыслями. . Слова не скажет, сядет в кабину и даст по газам. А вот Чашкин — навряд, ему еще на папашу жмота нужно дожаловаться. Пока пластинку не доиграет про бывшего прапорщика, что денюжку жилит, не, не уедет.