Длинный и небо. 11

— А как это, «небесно»? Что за словцо?

— Когда словно летаешь, — друг начинал улыбаться. 

— Вот, летаешь! Не летаешь, а пролетаешь! — с жаром воскликнул Бурый, садясь на топчан, — Он жа припомнит, увидишь! Вот зачем жа ты так? На хера оскорблять?

— Да бог с ним, кто его оскорблял? — хмыкнул Длинный, и закидывал в себя стопку.

— А на три буквы не ты его посылал?

— А нечего нас держать за лохов.

— Ну да. А за кого держать-то еще? Уволит он тебя и нам еще за компанию перепадет. — бухтел Бурый, не замечая многозначительного обмена взглядами.

— Да и пусть.

— А на что жить?! Кушать что будешь?

— Профсоюзы прокормят. И вообще, устал я от моря. Тесен стал океан! Зовет меня великая степь, — и накатывал еще одну стопку, после чего забрасывал в большой рот соленую хлебную мякоть.

— Океан не устраивает? — поддакивал Пашка и Длинный кивал.

И дальше также и шла беседа, в том же фанфаронском, заковыристом духе, что Вова так не любил. «Небесно», «Летучий Голландец устал»...

Словно спецом трахал уши словами! 

 

Бурый вытер лицо рукой.

«Профсоюз журналисток, ну да. Ладно бы ушел к родному отцу, а куда ж лыжи направил — при киндерах-то и не скажешь — в проститутские шефы! “Журналистки” — шалавы, и повез он их на бардак, погнал с теплопункта с ними к таким же мажористым кадрам! И нечего корчить, сам жил шиворот на выворот, еще папашу приплел моего! Все они как про папашу узнали, алкаша моего, носами тогда завертили. Учить меня не фиг!»

Да, батя, батя! — Бурый даже привстал, — ну, конечно, Аркашка-алкашка! Вспомнил, как Длинный обмахивал ладонью раскрытый рот после сухой стопки спирта, что нечем было запить, вода кончилась, и спрашивал сдавленно, — Вольдемар, и как же твой батя, прижился в деревне?

Ах, да-да. в те дни, окромя войны с боссами, они еще Бурому фе свое высказали! И за что? За личную жизнь, в которой им дела-то нет! Ну как, все потому что Бурый компанейский, открытый, не привык про себя что-то утаивать! И знал что черта эта слабая, помнил, а менять ее не хотел! Как так не жить напоказ? Если король, то король, если овно, так овно, а все ж среди людей сообщение! И он знал, что пацанам это нравится! И потому даже когда в гору пошел, отменять привычку не стал. И вот сподобилось ему семейный конфликт разрешить к пользе всеобщей, своей и братОвой — и что тут, молчать? Отчего? Наши дела — никто не судья! Не нравится слушать, уши заткни. Переключись на другую программу!

Так, вспоминая ушлых телевизионщиков, уверенно о ситуации думал Бурый.

И когда запившего батю они совместно в деревне сплавили, к тетке родной, а квартиру его разделили — чтобы профуре какой не досталась! — Бурый от друзей тоже ничего не таил. И как по рюмочным батю начал вылавливать, и пьяным домой отвозить, и как шалав пьяных с хаты его выгонять, и в больницах откапываться... Собственно, что народу-то потом не потом не понравилось: по закону с метрами ничего было сделать нельзя. Даже б захомутала отца какая шалава. Все! Метры их! Их с братаном, еще как приватизация шла, мать настояла все на детей записать. Словно чувствовала, а потом мать померла, а папан в блуд и водку ударился. А им, что жа, молча смотреть?! Меры и приняли. А всем не понравилось! Обманул типа, папу, козел!

От прилива гнева Бурый даже задышал тяжелей. И тут же заблудившимся эхом в лес его сознания вернулись только что выкрикнутые бригадными ругательства: «урод», «козел», «звездюк». И новое эхо — «Длинный больше не мог с уродом работать!» «Как он мог на козла надеяться?»- вдруг под солнышко пальчиком ткнуло.

— Так это не гон?! Это они про меня говорили?! — ошалел Вольдемар, снова опуская ветви, — значит, вспомнили, как я Аркашку-алкашку к бабке в деревню отвез? Это что жа, назад отыграли? Тогда ж замирились!

Постарался припомнить разборки, накануне конфликта в верхах, в мелочах. Вот Бурый зашел с улицы — а те трепались в баньке. Длинновский голос звучал напряженно и грустно:

— А что он, не брата послушал?

— Нет, он сам хвастался. Идея его, — это Пашка.

— Значит, сам наговнял. 

— Да даже если брат, ну и что? — фыркал Толян, — он должен был отказать. А так сплавили родного отца как бревно, здоровые детки, вот и рожай. В детстве душить таких надо.

Вот каким боком вышла ему откровенность! Бурый не любил неприятности, не любил, когда о нем плохо думают, когда шушукаются за спиной, особенно если был в своем праве, и тут же поднявшись на верхотуру — а при его появлении все умолкли, — шутливо разошелся, — про кого это они тут бакланят? Кого он тут «сплавил»? Отца, что ли, Аркашку? А рази ж на улицу?! Разве он отца оставил без площади, крыши лишил? Он жа у бабки живет в прежних хоромах! До ветру только на улицу — во вся и разница! Что газа нет, так печь русская на дровах, лишний раз не спалишь, ни взорвешь. а дрова колоть — физкультура, от бутылки опять отвлечение. Можно было бы газ привозной обеспечить, но это ж риск жа! Хозяйство опять же там, хрюшки. Не, ну где ему хуже?! Здеся без работы с бомжами болтаться, или там, лесопилку за бабосы стеречь? Плюс пенсия алмазная за стаж и за вредность с фабрики бриллиантовой, воздух чистый, не городская пылюка. Не, ну где ему хуже?! — с деланной радостью повторял, раздеваясь перед душевой, будущий мастер. 

Потом он быстро мылся, переодевался и торжественно докладывал, что выхлопотал отцу регистрацию в городе, чтобы он при поликлинике своей оставался для ежегодных обследований! Не бесплатное удовольствие, кстати! Вот как он Аркашку своего обделил!

Народ доливал по стаканам бодягу. На Бурого не смотрели. Толян вдруг принимался жаловаться на жениного брата, их приживальщика и нахлебника, гоношистого москвича, что в столице квартиру бандитам просрал, еле ноги унес, уже в лес его вывезли, отпустили. А тут нигде не работает, потому что он видите ли в газете «Советский спорт» был фотографом, его сам автор Штирлица в ресторане «Арагви» ударил фотоаппаратом «Зенит» по башке, и здесь ему схожей по статусу работы не водится.

— Во, видал?! — не удерживался Бурый, — понятно вам? Так что ж меня осуждаете?! Скольких вот таких одиночек из хат повыкидывали, даже у нас?! Я про Москву уж молчу! Что, а сейчас разве не делают так?! Сейчас еще и почище, человека в лес, с документами в БТИ договорился за долю — и ходи потом доказывай по судам, что хата твоя?! Или сами еще со стволом приедут, и что, мне отстреливаться? А с какого... уя?!

А Бурый подсел к столу, взял зубчик чеснока и присоединился к трапезе. А там и сладилось — 200 грамм за регистрацию, за выполненный сыновний долг... Так, суетясь, оттрапезничал, ни о чем не думая, а перед разбродом поймал на себе взгляд Длинного, задумчивый и... обескураженный.

— Чего увидал? — буркнул Володя, — баксы на мне еще не растут.

— Изумительна жизнь на планете Земля, Вольдемар — странно сказал приятель и зевнул деланно.

И понял в тот вечер Бурый, хоть и разделили они хлеб за столом — никуда не ушло осуждение.

И в тот вечер уже редко пьющий будущий мастер на глазах у въедливой Верки догнался. Прям дома. Проклиная себя за открытую душу, осуждая за компанейскость впервые. И Длинного проклял, потому что с его той подачи дипломной словно гон в нем звериный возник на богатство. И также почуял, активности развивая, что если побежит в одиночку — голову сложит! Надо вот также, как Длинный, широко на небо к богатству шагать, ничего не скрывая! И потому все по вечерам бригаде докладывал, как отца от бутылки отучает, как про здоровье лекции говорит, как братан из Москвы наезжает мозги отцу вправить, как они с братаном решили отселить отца от жилплощади — а чего ж ждать? После мамкиной смерти чудит...

А тема взяла и заглохла. Просто махнули рукой. Вскоре Длинный с теплосетей соскочил, и все по своим углам разошлись, Космос в религию вдарился. Пашка дернулся было на завод, но вернулся, не выдержал на конвейере. Потом Длинный умер. И все надежно забыли про Аркашку-алкашку! И теперь вот и вспомнили!

— Каждое лыко им в строку, на ходу шьют дела, мастера-вспоминальщики. И опять жа — я виноват! Два года молчанки, и снова я всем косякам голова! А ведь по фиг вам мой папаша! Лишь бы кого назначить козлом! — болезненно морщась, шептал Бурый в адрес жестикулирующей над могилой компании, — И вообще, по болезни Длинный списался. Из-за ног. Он уже и ходить-то не мог, полудурки...

С ненавистью смотрел на могилу, потер лоб вспотевшей ладонью...

А тем временем, между Павлом и бычарой-наследником словно бы возник новый спор. Оба что-то сказали друг другу, тихо и громко, тихо — и развязно, сплюнув за чужую оградку. И снова умолкли.

***

Над головою задуло. Ветер, норовя залезть мокрой жменью прямо за шиворот, принес шуршание шин на дороге, галочий грай и нарочитое покашливание раскрасневшегося блондина, свидетельствующее о подступившем к горлу новом рассказе, важном рассказе, необычайном рассказе. Истории, должной перевернуть народную веру. Или наоборот, подтвердить. Но делу мешал Чашкин. На светлом блине лица его с хлопотливыми губами плясало самодовольство. Он был словно перед зеркалом, в котором отражалась его сущность миллиардера и, превосходство над прочими земными червями. Трудно было понять, что там за притча. Но пару раз он как бы ухватывался за колесо у груди, видимо, рулевое, в какой-то машине, дергал туда-сюда воображаемый рычаг передачи. Оборачивался к въездной площадке, показывал рукой на белый фургон, и быстро-быстро, как бы шинкуя огурец в воздухе, нарезал ребром ладони гармошку, что означало сдавленный передок некогда шустрой и бодрой точиллы. Перебрав невеликий репертуар Чашкина Бурый скоро смекнул, что травится нехорошая о том, как в метели они, возвращаясь из столицы с товаром, поймали на морду «Форда» деревенского старичка. На смерть, естественно. И подснежника сделали.

"Что ж о то? — подумал Бурый, мигом забыв про отца. — Про полляма больше не спорим?

«А если бы тормознули? — послышался легкий, с нотками осуждения голос Толяна.

«Да, Длинный бы сел, однозначно, и никакой папик бы его не отмазал. Они еще с места происшествия скрылись, не, тут десятка железная, — уверенной скороговоркой, сглатывающей окончания слов, вещал Фриц, опровергая репутацию молчуна, и тут же перейдя на скучающие позевывания, приподнял ногу и показал на Чашкина носком кроссовки, — а этот бы ему и передачи бы не носил. Сука, забыл бы сразу.».

«Его? Его б ни за что не тормознули! Я ж знал, кого за себя садить! — патетически выкрикивал Чашкин, развернув покрасневший блин к желтому косогору, — вот меня бы сразу за ляжку у первого бы светофора, а Длинного — брось, он же фартовый. Да я и рулить не мог, поскольку был в полном аффекте, у меня руки тряслись, во, Паркинсон! — наследник затряс перед собой ладонями, — Я же на фарт поставил, во и джек-пот! Настоя-ащий! — он таращил глаза, нагибаясь в сторону Пашки, и снова горделиво подпоясывался, — В себя пришел в гаражах. Глаза раскрываю, о — вижу мой бокс. Слава те господи, не попались. А Длинный сидит весь зеленый такой — и чо, говорит, — ты доволен? Во, погляди трафарет, только что нет протеза зубного. А если бы нас заловили?». «Ну, — говорю, — если бы заловили, кто-то бы сел! Ох, и ругался парень, на “кто-то”! — Чашкин вращал лицом и веселился, — А чего, я ему говорю, я даже не помню, кто был за рулем! Дедка того и вообще» «А-а-а, я с тобой в одном поле больше не сяду, ага. Не садился, ну да, пока к немцам смотаться не предложил. Сразу про все забыл и простил, говорил, из Германии всю дорогу рулить буду за тебя, только возьми!»

Чашкин продолжал шумно себя нахваливать. Бригадные задумчиво чесали носы, не перебивая.

Бурый же покачал головой, устройству земному дивясь: вот человек, дедушку сбил, а Длинного за руль посадил. И не скрывает, что подставил бы, когда б заловили. А менты разбираться б не стали. Как тут докажешь, что в деревне не он управлял. Чашкин бы ни не признался, В чем прав он, что Длинный фартовый. И с начальством ему везло, и терки с Сигизмундом, и губером — чего ни делал, даже ругался, ни один факт боком не вылез. Да и обложил потому, что Альфред с его папашей сошелся. Чтобы Сигизмунд вдруг не сделал протекции. Потому что нам не нужно протекции от родного отца, хоть он и БИОСом зовется презрительно. Не. Потому что Жене лишь бы в позу, потому что вообще жизнь без вы... бона не мила. Ну, вот и разобрались"

Через минуту наследник выдохся и на вахту, наконец, заступил Павел с долгим рассказом о НАСТОЯЩЕМ ВЕЗЕНИИ, о Великом Дне, стоящем полмиллиона! Перед тем он на пару с Толяном, заткнули проповедника, заблажившего о покровительстве Длинному высших сил, хотя в принципе, с ним были согласны. Просто уже слишком жирно, и без воли небес. Космос заткнулся, нахмурившись. И блондин сразу добился полнейшей тишины и внимания. Даже птичий грай на могилах заглох. А ветер погнал прямо на Бурого, как дымок от костра, как пушок тополиный — слова. Или так — словно услужливый прилив в синем море — обломки корвета с нужными Робинзону деталями — бревнышко к бревнышку — бери и воскрешай кораблик назад...

Что ж за сокровище вышло к Евгению? Что тут в полляма оценивается?! Отчеканенный на железе бомжицкий профиль, что есть для ментов на хапок раскрытое дело, промчавшийся мимо постов?

Или фрицевский куш, когда по криминальному миру прошло объявление — валить беспощадно их банду везде, где увидят: кабаке ли, на хате, иль в сауне, где бы она ни была? Когда Длинный предложил ему для укрытия свой теплового, где в те дни рулил? Мог же не рисковать, а вот.

Да, каждый причастился фарта Евгения — кто кошельком, кто слабым плечом, кто мозолистыми руками, а кто-то, как Фриц, и дурной биографией. И потом все слушали Пашку внимательно. Каждый стоимость ВЕЛИКОГО ФАРТА на себя примерял. 

— Ловкость рук и никакого обмана, — рассказывал блондин, облизывая губы, — Думали, хандокс, а Длинный сказал — надо дойти до дна. Вот. И дошли. А там — Тортилла. — он показал на Космоса и мелкий воробей приосанился. — Выплыл. Живой! Ды... Делали мы опрессовку на Соколовского в кондоминиуме... В пятницу. Летом.

Начались настораживающие производственные детали. Замелькали термины: «вентили, прокладки, давление». Пашка их выговаривал смачно, с азартом, словно они стоили бабок. Они, конечно, не стоили ничего, но Чашкин все равно слушал как скучное вступление к фильму, где покажут верный ход к хэппи-энду. И кушу. И выигрышу. И.. .И хотя лицо его, в стянутом кулиской капюшоне, сморщилось, словно его полили лимонной кислотой, теперь уже он не перебивал. Хотя, повторим, сложности не любил, реальность воспринимал как готовый продукт, как бананы, уложенные в ящики. Ему было глубоко плевать, что она не растет на деревьях, что сложные вещи вроде машин или горячей воды — не продукт фотосинтеза, а результат кропотливого людского труда. Нет, муравьиное копошение, все эти вольты-ватты, допуски-посадки — он презирал. И тем более не понимал, что оно порождает такие эмоции — там, благодарность, романтику, кайф... Как у Пашки сейчас. Нет, нет и нет! Только готовые ящики — остальное Юрцу было чуждо. Чашкин был мечтою министра, потребитель мечты! Но сейчас вот — внимал. 

— Тут ведь как. Вот — подвал. В доме — три входа. Вода горячая, вода холодная. И отопление. Всего труб — три. Не труП! — он покачал туда-сюда указательным пальцем, — а труБ!

. 

Хотя с Длинным и был он молочный брат, но также и противоположность полнейшая. И притом что такая, что не должна притянуться к другой никогда. Полные антиподы физические и нравственные. Лузер идейный — и миллиардщик в душе, что тут общего? Однако, и было. Вместе с Длинным в немудрящее юркино миропонимание пришла убийственная загадка, почему он, сын нувориша, с бычьим характером, все время норовящий жизнь поднять на рога, получал от нее только есть зеро, словно корова бодливая? А этот нескладный, безалаберный чмырь, все имел! Да притом, чисто дуриком. Только руки вытягивал — и в них падало все, что Чашкин хотел! Да что там — и их не вытягивал, а просто рядом все приземлялось! Вот что это, на фиг? Как так? Почему? Наследник списывал фарт на игру судьбы, счастливую звезду, в конце концов, на роковую издевку. А тут вдруг парни взялись напирать — и потому слушал Чашкин их так внимательно, — что не дуриком было везение Длинному, а кореш сам к нему двигался! Как-то! Но — Сам! И осмысленно! Могет быть, на уровне чуйки — но сам! Чутье у него было развито, слух на везение! А это и ново! И Чашкин слушал и не пропускал ни единого слова, хотя пашкина манера рассказывать была та еще кукарача.

— Три ввода. Трубы — по стенам. Рвануло в какой-то одной. Наши там — горячая вода и та, что в батареи идет. Конечно, рванула какая-то наша. Но — вдруг?!

И в ямах он опять по врожденной чуйке. Потому что ведал, что через самый гнилой, отвратительный ход в цветущие олигархи путь и лежит...

— Длинный сказал — надо разведать. Кто полезет к тортиллам за ключиком? Знаю, сегодня будет нам клад. А мы говорим, что за подляна?. А вдруг нас разыгрывают?! Пусть перезванивают.

На крупном, рыхлом, словно отбитое тесто, лице Чашкина, презрительные гримасы теперь чередовались с широкими зевками.

— И вот, снова звонят. Говорят, сейчас дом поплывет. Тут Брыков приперся, трезвый. Сказал, бегом на объект. Сунул косарь — на спирт и запчасти, а сам вот уехал... буха-ать!

Овал стаканчиков взлетел — опустился. Павел утер губы рукавом.

— Ну вот, — продолжил рассказчик, — заглянули в подвал — воды по пояс, а надо посмотреть, чей прорыв — у нас или у водоканала. Если это холодная труба — забиваем болт и идем по домам. Ну вот. Никто сам не лезет. Жребий решили тянуть, но... на сухую тянуть нельзя?! Сбегали, взяли пузырь... — Пашка посмотрел на дно пластикового стаканчика, с шумом вздохнул, — вы-ыпили, как полагается, закусили щиповничком. Потом потащили спички.

Он ткнул в Космоса, а тот птичьей лапкой потер мелкий лоб, опустил глаза в землю и шмыгнул носом. 

— Лезь. Говорим. А ему стра-ашно?! — неожиданно по-волчьи провыл оратор, — Та-ак?

— Еще с космодрома боюсь темноты, там черти водятся, встретить боюсь, — подтвердил сварной.

— Ну, тогда взяли вторую. Для храбрости.

Пашка облизал губы.

— Ну вот. Космос надел болотники, скрылся в пучине. Слышим, плюх-плюх. Потом кричит — нашел! Вентиль водопроводный. Токо нам все равно починять. Мы из их трубы брали воду в систему на опрессовку. Систему опрессовали в пять атмосфер, поставили рассечку. Ну вот. Рассечка выдержала, а у кранА от давления кран-буксу и выперло. Как язык у повешенного. Длинный и говорит, — нужен ремонт. 

— Ну, вентиль-то их? Пусть бы водоканал и чинил, — прищурился Фриц, проявив неожиданную компетентность.

Пашка потер подбородок — да, но мы брали воду у них. Доказать можно в два счета. И потому мы пошли за кран-буксой в хозяйственный. Только сначала это дело обмыли.