Длинный и небо. 10

Вот и косогор. Желтый склон, поросший зеленью. Кусты. С дерева хрипло закаркала ворона, о чем-то предупреждая. Бурый глянул на крону березки, где темнела птица, подумал: «ишь — “стерильно” ему. Дерьма нашего не хватало...» —  обернулся, посмотрел на могилу, — А ведь он-то же рядом и мертвый, а в мыслях словно живой. Да-а-а, уже пять годков миновало!

У земляного скоса задрал колено, поставил удобно ступню в пожелтевшем от глины “казаке”. Кряхтя и перехватываясь за молодые стволы кое-как влез на гребень. Прошел пару шагов параллельно усилившей вой и грохот дороге и спустился в беспорядочный саксаул волчанки, с белыми шариками на ветвях. Сел на корточки, развел ветви — кладбище оказалось как на ладони. Справа, на сером щебне у въезда — белый спичечный коробок «Газельки».

Потом несколько дней Жека был сам не свой. Спросили, что за таракан его укусил, отвечал, что удружила маман. Поимел теперь с ней беседу. Она, чтобы затащить его в дело, заходит с другого конца. Объясняет, что все мы тут конченные. Правда, обиняками, не напрямую. И говорит же манерой... от которой еще Витя отец угорал. Там она из себя изображала дворянку, а теперь в наши защитницы записалась. А чего нас жалеть? — ухмылялся Длинный, — чего у нас нет, мы все стырим. Недоплатили — нагадим. Сейчас время такое. А она — ах вы, бедные. Все разворуют, что вам останется?

Сплевывал.

— А как можно все растащить? — интересовалась бригада.

— И я ей о том же сказал. — с энтузиазмом вскрикивал Длинный, — А она меня Пушкиным нагибать.

Сейчас я вам прочитаю...

Скидывал ноги с топчана, потом с болью морщился, махал рукой. «Пушкина» он притащил с собой, но оставил в шкафчике, на первом этаже. Снова ложился и фыркал.

— Чего им опять не хватает?! 

Под «ними» он имел в виду учителей, в широком смысле этого слова.

— Ладно, опустим подробности.

И тут же делал виноватое лицо, не в силах подробности скрыть. Мать его в молодости была задумчивой, миниатюрной красавицей, с широкими скулами и узким мелким подбородком. К старости она похудела, темные глаза увеличились на пол-лица, а в манерах появилась резкость и осуждение. «Вот, пришел, отчима нет. То се, чай налила, потом спрашивает — над чем работаешь, каким проектом живешь?» «Поняу, надо жить чем-то по ихнему». Честно отвечаю, проект мы с бригадой вчера отработали. Расчехлили ПАЗик на промзоне у четырнадцатого участка, там в заборе лаз на закрытую автобазу, автобусы гниют, ЗИЛы старые, что-то еще даже не раздербанено. Ну вот, мы тот пазик и расчехлили на алюминий. Ручки там, дужки кресел, ножки, фомками. А что? — тут Длинный делая соединенными пальцами круги, показывал расширившиеся глаза мамаши, — мы чисто сработали. Вохра ничего не заметила." 

Потом Длинный рассказывал, как пил чай с чебрецом и карамелькой сливовой, с повидлом — забытый вкус детства! Описывал большую квартиру из восьми комнат, с потолками в белой лепнине, огромную кухню, похожую на хирургическую, в стекле и металле — ножки стульев, ажурные спинки, мойка никелированная с изогнутыми никелированными хоботками. Горячая, холодная, и фильтрованная вода, в коридоре зайчиков пускают шкафы с зеркалами до потолка, и, где за письменным столиком в маленьком закутке, за стопкой ученических тетрадей и старой настольной лампой выгородилась от всего его правильная училка-мамаша, высохшая, но еще статная.. У которой над рабочим столом, на изящной позолоченной штуковине из трубок и крючков, в коричневых старых чулках висели запасы сушеных лекарственных трав. Даже переехав в новый уклад, мать постаралась выделить в нем уголок ностальгии. Длинный ерзал на модном стуле, в котором блестящий хром круглых ножек плавно переходит в прошитое серебряной нитью сиденье. Бежевый кафель на уровне столешницы делила темная вставка, на которой изображены египетские фигурки, в профиль своими патлами подозрительно похожие на него. Спросил, кто выбрал плитку. Большеглазая мать пожимала худенькими плечами — известно, твой отец. Длинный морщился, а она, в гневе втягивая кожу щек, продолжала.

— А медикам рядовым как выжить прикажешь? А учителям, у кого кроме школьных тетрадок, нет ничего?! А пенсионерам? Вообще всем, у кого совесть осталась и кто украсть не в состоянии, им-то как, куда с вашими временами податься? Да и не строй ты иллюзий, не ваши это времена, и не наши. Вы хоть осознаете, куда идете, сами вы, кем вы станете вскоре? Вы же скотами станете в будущем. — после паузы настойчиво повторяла мамаша, — И ведь так просто все не закончится. Что-то делать надо, предпринимать. Вас же не оставят в покое, быдлядствовать вас не оставят, вас в крепость всех обратят!

Длинный же кивал на кулинарный цех, миксеры, блендеры, кофемашины, на холодильную камеру, а мать возмущенно заявляла, что не про себя говорит!

Тогда Длинный напоминал, как она в детстве ему читала Печорина. Там, Митька, Гришка, подай сапоги! И очень хорошо помнит, как матери нравилась эта самая крепость. По крайней мере, как ей нравилось об этом читать.

«Ты хочешь сказать, что я в этих временах виновата?»

Мамка умолкала, обескуражено таращила свои черные глаза, но с темы съезжала.

А Длинный солидно ответствовал, мол, в том-то и корень, надо говорить за себя. Сейчас время такое, хватит общественного, типа, участия. Свобода, каждый сам по себе. 

Мать молчала.

И Длинный резюмировал: сейчас никто никого жизни не учит. И это честней, чем учить, а самому не жить как учишь. 

— Наши люди как жили, так и учили! — патетически заламывала руки худенькая праведница, и выпрямляла их в сторону коридора, где висели фотографии предков с регалиями.

Потом она доставала маленький черный томик и жарко цитировала дневниковые записи классика... 

Длинный снимал со стены ноги, и, поморщившись с грохотом бросал их, словно протезы, на перфорированную сталь.

— Ладно. Эй, там кто есть? — кричал вниз, — с воли что принесли?

Не дождавшись ответа, держась за поручни и пошатываясь, спускался вниз, садился за стол, включал лампу. После небольшой паузы слышался смачный плевок.

 

— Утырки, Ара завтра «буханку» пришлет. К губеру утром снова почалим, — голос делался тише и переходил на бормотание, — зачем? На разводку не жаловались, — начинал вращать диск на красной глянцевой тушке телефона, произносил шумное приветствие и потом долго и внимательно слушал. Закончив, раздраженно бросал пластик на рожки. .

— С бассейном проблемы? — отзывались сверху, устав от долгой паузы

— Да. Дренаж надо копать, — отвечал и. о. мастера. — Грунтовка из под бассейна поперла. Бас выперло, всю ванну, чуть не лопнул, вояка диверсию подозревает, — Длинный вытирал ладонью лоб, — в шоке, говорят. А кто на старом русле ставит бассейн? Тут без разведки понятно, что грунтовка попрет. Во люди, в бабках купаются, а на всем экономят, даже на самом необходимом. Не говоря уж про нас. Сука, ну если не заплатят... 

Потом положив грушевидный подбородок на руку, задумывался о бубнил сквозь пальцы, — — он меланхолично покачивался на стуле и потряхивал черными патлами.

— А экскаватор дадут? — тем временем, ныла бригада.

«Догонят и добавят» — снова фыркал мастер и доводил полный расклад: вокруг коттеджного ансамбля с бассейном, подстанцией и насосной, если кто забыл, разбит царский сад с клумбами и вазонами на привозном черноземе. Их бригады задача — сделать художественную, огибающую статуи и фонтаны канаву до старого оврага, что за периметром. И чует его сердце, лопатами не отделаемся, потому что там подушка из песчано-гравийной смеси, а это пипец, почти камень, только киркой и долбить! Если они не проставятся, сука, не жить их бассейну.

Прогноз сбылся. Блатной инженер наметил линию канавы. Под присмотром фланирующих по серым гравийным дорожкам амбалов в черных костюмах и галстуках, Длинный, Толян, Мока и Пашка, раздевшись до пояса, плюясь, работая по очереди ломом и кирками прогрызли отводное русло от одноэтажного стеклянно-витражного домика, мстительно раскидывая грязь по цветам. Закончив работу, дождались управляющего, тот деловито осмотрел канаву, бросил одно слово «пойдет» и быстро смылся, избежав вопросов о вознаграждении. Длинный подошел к ближайшему секьюрити, щелкнул себя по горлу: народу бы отдохнуть? А тот помотал головой — не было распоряжений. «А в царские погреба, разве доступа нет? Хоть пару бутылок-то! Парни устали» Охранник в черных очках только хмыкнул: «ты же не мне яму рыл. А я не могу». Вскоре подъехала ведомственная «буханка», но когда мужики накинули на потные телеса хабешные робы, поднялись и понесли к авто шанцевый инструмент, Длинный вдруг завопил, что они забыли о проверке насосной! Соединениям нужен замер! Тут же ткнул пальцем в пристройку рядом с бассейном и объявил скучающей вохре, что ему нужно проверить разводку, не текут ли стояки, что они же делали накануне. Охранники пожали плечами, сходили за ключами, открыли дверь насосной, потом под вопли «и лужу открывай, там тоже надо смотреть!» открыли слесарям витражную стеклянную дверь и святая святых, где влажно дышала зеленая чаша в форме пьяной, блюющей во очко буквы «о», заполненная бирюзовой водой. А потом плечистый Толян напялил на макитру фирменную панаму, закурил и, панибратски приобняв пару бойцов, повел задушевный базар о войне. И пока он убалтывал викингов, озлобленный коллектив из насосной тихо пробрался к бассейну, расчехлил свои «гульфики» и произвел дружный залп мочи прямо в лазурь. Справил, стал быть, нужду в алтаре. 

И вечером это дело отпраздновали. «Вот бы сейчас посмотреть на купание жирного кабана-а!» — делилась впечатлениями бригада, — чувствует соль, аль не чувствует?!«.

— Дык урина жа целебна! Тут наоборот, ему счет надо выставить! — кричал радостно будущий мастер, что в тот день остался на тепловом. Толян весело поигрывая бровями, предполагал, что охрана обо всем догадалась, но им предоставила шанс. И они им воспользовались!

«Небось, парней надо было позвать, сами бы присоединились» — изрекал Пашка, радостно блестя голубыми глазами.

«В этом вся соль — ворон ворону глаз не выклюет», — важно почесывал подбородок Длинный, сидящий за столом мастера, звонил и докладывал начраю о проделанной ими работе. И не забывал добавлять, что они после каторги остались ни счем.

Армянин в ответ что-то брюзжал, и обрывал разговор.

Бурый отвел ветку «волчьей ягоды», упершейся в ухо.

Вот и все его отношения с губером, бляди.

Снова отогнул ветви кустов. Бригадные похохатывали, а Чашкин, сильно отклоняясь назад, вдруг принялся выкрикивать, подвывать, словно волк на луну, вытягивая толстую: «гоу-гоу-гоу»...

«Чего он воет-то? С какой радости, переспорил, что ля? А о чем-то спор был? А, что жили бы у Христа за пазухой и здоровье он им и честь защищал. Ну, ведь бред жа, абсурд! Гон»

Гон-то и гон, но и он, чтобы отделить золото от песка, требовал промывки на сите прошлого. Привычно уже к нему обратился, бормоча:

— Значить, за рабочего человека стоял? Ну-ну

И засветилось кинофильмом на внутреннем кинозале.

Дата — день или два прошло после просьбы за Моку.

Конец рабочего дня. Бригада в полном составе разлеглась на зеленом ковре травы у раскрытых дверей теплового. Чуть поодаль стоят две машины — черная «Волга» и полувоенный «Уаз», чьи морды сунулись друг к другу, как неоторванных лепестка ромашки. Водители-доки поставили их в излюбленной позе бандитской парковки на городских пятаках, когда парням нужно мирно распределиться кого пришить, кого обобрать. Из «козла» шариком выпрыгивает приземистый плешивый ара с черной, ангельской курчавостью вокруг лысины, как у актера Калягина, в белой рубахе в широкую клетку и черной блестящей жилетке из кожи. Из «волгаря» ломано, как раскладной метр, словно не желая повредить идеально выглаженному прикид, появляется седой чиновник в легком светлом пиджаке, рубашке и белых брюках. На его ногах стильные желтые мокасины, из под которых торчат белые носочки. Он похож на иностранца — этот главный начальник городского тепла, да и имя у него оттуда — Альфред, и даже польское отчество у него от этого кажется русским. Из задней двери «Волги» вылезает молодой парнишка с круглым лицом и большими испуганным глазами — будущий начальник, начрай, что сейчас принимает район. Он в сером пиджаке не по погоде и джинсах, нервно поводит шеей, словно ее что-то натирает. Вот Ара начинает по-хозяйски покрикивать на балдеющую бригаду. Хвалит Моку, что ходит, не зная про его геморрой: «что разлеглись? Ну-ка, вставай! Вот ведь человек понимает, а вы?!

“..опа болеть начнет, — тоже встанем!” — ржет бригада.

“Пагадыте, начнет!” — ярится армянин, — скоро начнет, погодите!».

И ищет глазами Длинного.

Евгений, в джинсовой паре и кирзовых сапогах, облокотился о косяк и вежливо наблюдает за делегацией. Из-за голенища торчит белый рулон с документами. Ара с деланным возмущением указывает на непочтительный свиток. «У тебя папки нет? Мне тебе папку купить?»

— В ямах сапог надежней, — ухмыляется Длинный, покусывая заусенец на пальце. Есть! Есть, сработало! Он как Маэстро!

Чиновник и юноша, беседующие у машин, умолкают. Директор окликает Жеку, сгибая и палец крючком, подзывая его почти по свойски — и то, Евгений-то на днях свел его с папой, и теперь большие люди — государственый шишка и шишка врачебный — нашли общий язык. Но волосатый мотает гривой — ноги не ходят, болят.

— Надо лечить. — покровительственно говорит начальник, — утром людей пришли мне на дачу. Кирпич разгрузить. Армен даст машину. 

— Куда поедут? — зевает Длинный.

— Да на дачу, на дачу, — снисходительно бросает начальник уголками губ, склонив голову к оживленному болботанию армянина.

В рекреационной зоне на живописном берегу озера, среди прочих вельможных коттеджей возводиться и дворцовый комплекс начальника городского тепла. 

Длинный отталкивается от дверного косяка, шаркая прахорями, нарочито медленно подходит к бригаде и садится между лежащих на траве слесарей. 

Прокашлявшись, говорит:

— А идите вы на.. уй со своим кирпичом, Альфред Сигизмундович. , -

Стреляет у обалдевших работяг курево, щелкает зажигалкой, спокойно затягивается. — И дружок ваш компанию. Больше мы за так не поедем. За... ело батрачить. Вы ему передайте, чтобы воду поменял, как увидите. 

Потом встал и медленно, шаркая, двинулся к тепловому, загремел сапогами по лестнице. Тишина. И крик с верхотуры.

— Па-аша! Пань!!!

— Ну, чего? — Павел неохотно привстает с бордюра, отряхивая брюки, подошел к порталу двери. 

— Сейчас журналистки приедут ко мне, проводишь ко?!

— Слушаюсь, — вяло отзывается Павел.

Тук. Тук. Тук. И тишина. Длинный лег на топчан.

 

Начальник медлит, словно не верит услышанному, потом делает знак водителю и проворно, уже не жалея отглаженных тряпок, садится в «Волгу», куда следом ныряет молодой человек. Армянин, бешено тряся животиком, бросается к начавшим ржать работягам... Не найдя, что сказать — нервно садится в «Уазик», и, подпрыгивая на колдобинах пылит с участка. А бригада ржет в полный голос, катается по траве, трясет ногами в воздухе, хлопая по ляжкам и бросает жребий, кому бежать к белорусам. И бегут, и приносят, бухают... Пьют прямо там же, у теплового, лопушками закусывая! И над Длинным ржут, чего это его на бучу проперло. Столько раз их припахивали, а тут — на... уй. "Вот именно! — орет в ответ дылда, кремлевским курсантом марширующий из ворот теплового — шмяк-шмяк —бросает ноги словно на них сапоги, а в руках появляется подозрительный черный томик, — пользуют в хвост и гриву, а бабки? Крепостных из нас делают,!

Открывает книжицу и требует тишины:

— Кстати об Уварове: — высоко подняв палец, читает Длинный — это большой негодяй и шарлатан. Нашего — не Уваров фамилия? Ладно. Так, это не надо. О, вот! — Евгений поднимает палец! Разврат его известен. Низость до того доходит, что он крал казенные дрова и до сих пор на нем есть счеты — ВНИМАНИЕ! — и следующую фразу читает с акцентом, почти по складам, — а казенных слесарей употреблял в собственную работу etc. . Ну? Поняли? Двести лет на них пашем! Доколе?!

— Не, действительно много, — еле выдыхает на газоне уставшая от хохота, разбросавшая ноги, пригретая летним солнцем, словно самим русским гением, бесплатная рабочая сила. 

***

«Развратные времена-а-а! — невольно восхитился Бурый и поразился догадке — а ведь Мокий-то Муртаза с Длинного картину списал! Когда Фысю послал, он же Длинному подражал! Вот кто во всей каше главный виновник! Сам-то, колхозник, рази ж способен сообразить?! Ну, молодец волосатик!! Спасибо тебе! — Бурый впился взглядом в далекую стелу, словно патлатый друг мог услыхать. 

Вспомнил следующий вечер. Или через двое суток. Все было как обычно. Выпили, закусили, расслабились, Бурый, глядя на грязные руки, и думая, что будет дальше, опять к Жеке пристал как банный лист — зачем это сделал, тебя же уволят!

«Может быть и не уволят. Три дня-то прошло», — размеренно отвечал ему Павел.

Длинный морщился.

— Да подумал, что не хер их крыть втихаря. Права мать, в стойло определят, а мы и не пикнем, — вымолвил Длинный, наливая себе и Бурому по небольшой дозе, — а вообще, я же Щуп. Замеряю уровни... Небесно, думаю, начальство послать? Или нет? А тут приезжают, пальчиком делают.

На улице шел дождь, бригада разошлась по домам, и только святая троица, Длинный, Пашка и Вова гульбасила в баньке. На полу стояла початая бутыль, хлеб, мясилась вскрытая кругла пластиковая банка с селедкой. Парни по очереди макали хлеб в желтое масло, подцепляли вкусные дольки и отправляли в рот.

— Все равно так нельзя, — Бурый решал, что руки вымыть нелишне, заодно парней тихо подслушать. Кряхтя, он поднимался с пола и спускался по лестнице к желтой грязной от времени раковине. За эти дни в бригаде между народом повисло какое-то невысказанное обстоятельство. Тягостное отчего-то, не связанное с конфликтом с верхами. Отчего и народ разошелся по домам, и пятничный сабантуй отменился. Только их троица и осталась, самые безобидные, кто в мастера уже не полезет... Открывал воду из медного краника и мыл руки куском «ржавого» мыла. Вода гремела, утекала в канализацию. Голоса наверху приглушились. В голове не унималась мысль, кого назначат и. о., пока Брыков в отпуске. Наверное, Моку. А вдруг такая оказия: Длинный взял да и втихаря повинился. Три дня ведь спокойно, начальство звонит, разговаривает.. Бурый на цыпочках отходил от раковины, отряхивая руки, задирал голову и видел, что Длинный наверху, широкой дугой опуская руку, выпускал дым в потолок.

— Вот бы еще губернатора бы опустить на аккорд... самый чин..

— А чего на аккорд? — поднимал голову Павел в неприятной догадке, — решил окончательно срыть?

— Типа да.

— Из-за этого? Из-за козла? 

Ответа не было слышно. Видимо, Жека согласно кивал.

Бурый также тихо возвращался к раковине, закрыв воду в кранике, и вдруг слышал странное.

— А Сигизмунда послал, чтобы мосты тут пожечь?

— Да он проглотил, Сигизмунд. Нет.... Ему-то что? Чего ему из себя цацу изображать? Не. Я вообще решил, что хватит. Не понимаю, когда с папой так делают... м-м-да.

Бурый с интересом, вытирая полотенцем руки, загрохотал наверх, громко хохотнул.

— Ну и что, и стало тебе «небесно-то», а? — вернулся к непонятному сочетанию, поцарапавшему слух.

Длинный неопределенно склонял голову, поднимал брови: «пока нет, но еще не вечер».