Длинный и небо. 9

Работяги вдруг морды отвернули и зашушукались, зашептались. Сварной повернулся к боксеру. Пошевелил пальцами у заячьей губы. Анатолий пожал плечами, сделал бровки домиком: «а я разве помню»? — так его мимика говорила. Космос потряс пустой подсумок, чуть заметно развел руки. Толян с Пвлом вдруг переглянулись, нахмурились, а Космос с чего-то мелко-мелко закивал, подсвистывая в свой заячий треугольник... 

Недобром веяло от их телепатии, снова мозги вскипели — и тут плоть над Бурым сжалилась, продых дала: изжога, законная водкина месть за ее игнорирование — протянула по пищеводу свою наждачку, заработала как огнемет, тревоги пропали, а уки в ответ проворными погорельцами взялись бросать в огненный колодец рта что попало: хлеб, сало, картошку, огурцы... Последним в ход пошел фрицевский нарзан — и лишь после этого желудок затих. Бурый утер губы, с опозданием соображая, что мог бы обыграть внезапный приступ, пробормотал: «давно не жрал, отвык! Форьму потерял! И “Омез”-то не взял, глупай», потом в поясе переломился, заохал потешно, сочувствие вызывая, но... игра светящихся взглядов, торжество над собой, насмешка... И сигналы, сигналы... И поза его, задом к верху, словно их планам способная. Оторвал салфетку, вытер руки, быстро выпрямился, назад прогнулся. Выдохнул, с ноги на ногу перенес тяжесть. Выкатил живот, втянул. Ничего.

— Пожгла и ушла! Простила, водяра!

Молчание, со значительным переглядыванием, продолжалось.

Нет, не такой ожидалась пьянка у могилы, не такой... 

«Поговорить, отношения наладить, выпить, если на то пошло».

Бурый отшагнул от стелы назад, перешел семейную могилку, наклонился у следующей в пояс, прямо к смылившемуся изображению дядьки овальной фотографии на стальной трапеции, подышал открытым ртом. Видел снизу, как бригадные, подняли стаканчики, быстро выпили и закусили, по-доброму глядя в удаляющиеся спины новых русских. 

Бурому не предложили.

«И ладно, в одиночку по-пьянствуем, не момент. Чего ждете-то? Что на коленки тут встану? А фиг вам, уроды, — Бурый выпрямился, вернулся назад к могиле, косясь на серебристую трапецию с дедком, поднял бутылку, свинтил пробку, пару раз булькнул в стопку. «Уймись, яда. Пью, вишь? Не за одну дезинфекцию наливаю, затихни»

— Ну, Длинный, отдыхай, братишка.

Опрокинул водку. И живот, вроде бы успокоившийся, заурчал по-настоящему, заставив Вовку прижать к нему ладони, словно он сейчас пойдет на разрыв. В другом разе бы Бурый тут же поскакал до кустов. А теперя-то как? Надо насмерть стоять, засмеют ведь в издевке. Глянул на край кладбища неподалеку, где среди заброшенных холмиков с покосившимися крестами высился поросший кустами и березняком желтый бугор. За ним — обрыв и обвалившийся глинистый спуск прямо до трасы. «Стоять, — приказал себе Бурый, — а кишки еще обработаем». Налил еще одну стопку, и пожамкал мягкие бока, как бы намекая, как бы сигнально — нет, снова не видят! — и опрокинул. Медом пошла! И живот вдруг затих.

«Чего же два года не пил?»

И снова поймал многозначительные взгляды. И что-то в них появилось... готовность какая-то. А у Космоса аж нетерпение в мелких его, воробьиных глазах — так и прыгает, так и бесится мелким чертенком! Что ж, предъявлять счас начнут?!

Бурый сместился на место Фрица, к косогору поближе. Прикинул, если погоняться по холму, он сразу выдохнется, а до березнячка всего-то шагов пятьдесят, склон обрывистый, ну, так что ж... Если зайдут с намеками, сразу и зашагает. Погонятся — ничего, добежит! И тут же ветром прошелестело, в ветвях венков затрещало обидное: «какой же ты мастер, с подчиненными справиться не можешь!». Закусил губу.

Бригадные же позевывали. Потом Толян неожиданно, в шутку кулаком толкнул сварного в плечо — тот отлетел на два шага и толкнул Павла — Павел покачнулся. Космос ожил, завертел остреньким подбородком — на одного, на другого — опять кивая на обвисший подсумок. Толян зевнул, а Пашка пригладил растрепавшиеся вихры. Во взгляде, где вечно цвели незабудки отразился вечный покой. 

— Мудро покойничек к нам в ямы устроился. — сказал он с издевательски нажимая на местоимение «нам» — Одного не ждал, что и здесь козлы есть. 

— Агашеньки! Он бы поднялся, но козел — бе-е! — пискнул сварной, снова цапнул подсумок, и на этот раз тряпка загадочно звякнула. И стеклянными бусинками глаз уставился прямо на Бурого.

«Это что, предъявы пошли? А в чем жа предъявы? Про какого козла говорят?» Снова задуло, затрещали цветные жестяные листики на венках.

— А помнишь, Леха ушел в запой? — Пашка слегка подался вперед, что означало прелюдию волнующего откровения. и поднял скрюченный палец, — его кинули. А так... был бы новый бригадир. Дру-гой. — Павел икнул.

Напарники склонили головы.

— Но — кинули. С назначением. И Леха — запил!

— Отчего?

— От слова. Не сдержал — и запил. Слово дал — быть ему бригадиром.

Афганец когтистой лапой привычно почесал полосатое пузо:

— Леха недолго б начальствовал на районе. Первый загул — и тю-тю.

— А назначили бы бригадиром кого? — живо подхватил Пашка и вновь воздел перст, — дру-го-го!

— Длинного!

— Во-во.

Космос и Афганец довольно закивали головами.

Бурый чуть не прыснул смехом.

«Глумятся! Только зачем без братков-то? Я жа все помню» — взгляд снова лег на черноту памятника, на светлую картину сидящего на ограде дружка, Украдкой глянул через плечо на «братков» — те уже оправились, но возвращаться к могиле не торопились, о чем-то трындели у кучи бурьяна.

А Пашка продолжил. И снова зачем-то замелькали фантастические детали. Опять зазвучало про мифический спор с отцом, и план на капитал, невероятное изучение Длинным устройства теплосетей для наилучшего извлечения прибыли. «Да, он проша-аренный! — издевательски растягивал гласные Паша, — Он бы се-ел... в кресло!»

«Ага, мы свидетели!».

«Но Брыков запил, и — не стал».

«Леха — начраем, а Длинный — бригадиром»

«Факт, кинули Леху»

«И запил — с горя! Совесть! Потому что — слово. Леха дал. Но вот... Не сдержал»

Бурый снова фыркнул.

«Лехе — и совестно? Как же»

Брык никогда никому не услуживал, даже для будущей выгоды. Тем более, он и совесть были вещи вообще несовместные, что злодейство и гений. Он привык все хапать без спроса. А гадости он творил походя — и случались они буднично, как солнце и дождь. Тем более, и по характеру он был как дитя природы, невозмутим, словно вождь индейцев, монументален — семь с половиной пудов, а в моменты высшего напряжения эмоций лицо его из индейского превращалось в... каннибальское. То есть, как бы дубовая маска превращалась в березовую. Так он был прост, закончил строительный техникум, отслужил, устроился в отдел снабжения, а затем по блату пролез в мастера. Авторитет же имел у людей как бандитский приятель. В нескольких группировках были у него корешки. Тачки менял как перчатки и решалой выступал в любом вопросе. Правда, с вопросами к нему никто не лез, а с тачками секрет был простейший. Машины были залогами, что бригадиры забирали у должников-коммерсантов до полной абонентской оплаты услуг крышевания. И Леха спокойно гонял на бесплатном транспорте. И ничего его не колышило в жизни. С женой развелся от пьянства. Строил в одиночестве дачу. В запое мог заявиться на тепловой майке и трениках, в тапках на босу ногу и начинать с народом брататься. Но то ж ведь спьяну. Так... обычным он был, как мастер. Лояльный к верхам, барский к низам, одет с иголочки и аккуратен как немец. Но чтобы по трезвяни за кого-то страдать — это увольте. 

«Да, Длинный лыжи смазал, а все из-за козла, — тем временем, перемигивались бригадные, — Жалко, не стал он мастером. С его корифанством с начальниками жили бы мы как за пазухой»

«Корефанством? Да что они мелют?!»

«А геморрой Моке лечили через папашу. Не стал отказывать, помнишь? Пошел к очтиму, на унижение согласился!»

«Да не просил он за Моку! — вновь возмутился Вован, — не было такого!»

Опять перевел взгляд на стелу.

Светлые ладони в мраморной черноте, опирались на невидимый парапет, словно Длинный только вышел из тьмы под высокий уличный фонарь. Узкопосаженные глаза, глядящие через двойной пробор аккуратной прически. «Если гоните бред, то гоните уж интересно, — словно бы говорил его облик.

Разглагольствования прервал вопль Чашкина..

— Э, гоблины, а ведь, получается Длинный натурально полный дебил. По всем понятиям долбень.

— Эт почему он дебил? — выкрикнул в ответ Павел, вытянув шею над компанией 

— А зачем он джек-пота про... ал?!— победно кричал наследник, танцуя у травяной кучи, — Я думал, его рекорд папашины десять косарей в... опу засунуть, а тут целые полляма!

— Какие?! Где? — голос у Пашки срывался.

Ну ты ж сам сказал про полляма, от которых он отказался, потому что уволился, не?! Так что он реальный псих буйнопомешанный!— Чашкин глянул на Фрица, — с кучи бабла уходить, это ж вообще просто ку-ку.

Юрец перестал танцевать и красноречиво застегнул ширинку. Налимьи губы на круглом лице вытянулись в два дождевых бурдуля. Упер руки в бока и сиял, как самовар. 

Космос растерянно вертел бейсболкой, глядя то на Павла, то на десантника. Оба были явно недовольны, но не знали, как возразить. 

— Он не бросал, и не... прос-сал — громко, с нажимом сказал блондин. Лицо его начало опять покрываться красными пятнами,

— Не, а кто только что тут сказал, что он полляма оставил?! — ухмылялся наследник, — из-за какого-то козла? Я этого не понимаю. Во, козел, невидаль какая, что, нельзя разобраться? — сложил руку в пистолет, — Пык — и все дела, да, немец? Полляма на кону!

Парочка зашагала к могиле, посчитав спор законченным. Чашкин весело крутил ладонями в воздухе, как бы калькулируя решение подобной проблемы — что стоит забить мешающего обогащению, — десять штук? Пять? Компетентный спутник молчал, посапывая побелевшим курносым шнобаком, и на одной ноге перескакивал оказавшийся на пути новый холмик..

Пашка же как бурак покраснел окончательно. Врать он не умел и не мог. И изобличающих наездов, даже если вранье было безобидным, совсем не терпел. Вот уж у кого с совестью дружба взасос! 

На выручку пришел Анатолий. Хищно пошевелил бровями, вытащил из бушлата ладонь и сложил ее дощечкой.

— А все элементарно, Юрец. Сумма лежала не кушем. Не за раз он бы ее поднял, за пару лет. И не в одиночку, а с нами. Дела бы он мутил через нас, проссэ? Но был козел. А козла же не уберешь просто-запросто, цепкий гад оказался.

— О то, цепкай! — утвердительно повторил за ним Космос и шмыгнул носом.

... Бурый с замиранием сердца ждал, когда круглоголовый мешковатый увалень бросит на него взгляд из-под полей боевой белой панамы.

Но нет, не бросал. Значит, козлище — не он!

— Вот ты бы сел в покер играть со слабым напарником?

Глядел мимо! Тряс ладонями над собой, как в танце фламенко!

Чашкин подходя, выкрикнул непонятное: «карты нет, ходи с бубей!»

— Не-не, карта есть! — поправился Анатолий, ткнув указательным в поля панамы над носом, — флеш-рояль, марьяж, только партнер говно, что тогда? Сядешь играть?

Слова летели над Вовой горячими утюгами. «Партнер — говно. Наш — козел» И взгляды! Нет, что-то темнят парни, темнят! Явно его в виду имеют. Но где и за что? В прошлом-то было все на мази!

— Ну, это разные вещи, сравнил канавы и казино, — вытирал под носом влагу, Чашкин запоздало вклинился между Бурым и Фрицем. 

— Почему? Та же игра. 

«Наверно, они о Брыкове говорят, — обескуражено подумал Бурый,

— Брыков от ям... Длинного... защищал, — невпопад пискнул Космос, шумно втянув носом воздух.

«Или о Компоте?!»

— И в мастера официально двигал! — на удивление связно выпалил Пашка, живо успокаиваясь и приглаживая вихор.

Бурый напрягся.

— Да ладно. Муртаза у вас в мастаки собирался, я помню — Фриц улыбнулся и сделал ямочки на щеках. В те дни он был «на дне», в лежке на пункте, и был свидетелем, как мастером ставили именно Моку.

— Муртаза наш запойный, — смутился Павел, — а Длинный — надежный.

— А я согласен! Двигали-двигали Мишина-Мишку, — хрипловатым голосом поддакивал Анатолий и, наконец-то, хитро на Бурого щурился.

«Но ведь не про “на козла”! А про то, что в мастера двигали»

— А на шабашках он бы только руками води-ил, — надувал щеки Павел, возвращаясь к старым аргументам.

Чашкин сплюнул.

И спор по-дурацкп вернулся к началу.

Может, и имело смысл дальше понаблюдать, чем закончится гон. Только вот...

Бурый пробормотал: «от же, яда назойливая, как тебе угодить? Снова коррида» и направился к желтизне косогора и кустам наверху. Сделав с десяток шагов, обернулся, виновато проныл:

— Жалудком смаялся, хлопцы! Два ж года без водки! Пойду-ка, подумаю!

...парни не обращали внимания. Пашка уверенно, медленно опускал на могильный камень ладонь, словно припечатывал невидимый стол. «Его губернатор просил. Остаться. Но он — уше-ол.

«Губернатор?! — ну-ну»

«А от губера до джек-пота пара плевков. Там должны были подогнаться подряды. Просто мастью одной, чисто как на конвейере. И тут бы поднялись, но» — поддакивал Анатолий, обмахиваясь панамой, как веером. И только маленький Космос из-за плеча Анатолия, когда Бурый украдкой, бросил назад быстрый взгляд, смотрел ему вслед. Лапка его так и продолжала лежать на подсумке. Бурый ускорился, и с ростом дистанции до опасности, наконец, волю дал возмущению. Странные несоответствия просто бесили. Да что там «несоответствия» — все было враньем! 

С губернатором, значит, приятельствовал...

Подбивая носками темно-коричневых «казаков» свалявшуюся травянистую лабуду, продвигался к кустам.

***

Конец лета, жара. Гигантский теплообменник, ТЭЦ, пронизанный трубами и горелками, взгромоздившаийся на краю города замер на профилактике. В серебристых фольгированных кишках, пересекающих непроходные городские задворки, разделенная стальными листами рассечек, спит холодная жижа. В белокаменном бараке теплового, обычно нагретом магистральной водой из этих кишок, сейчас влажно и прохладно, и можно спастись от жары. Вот они в своем закутке, с желтым окошком, с двумя топчанами вдоль стен, перед дубовой дверкой с потемневшей вагонкой, устроились в холодке кто на чем. На перфорированном, дырявом из листового железа полу, на перевернутом ведре, на стальном табурете, на свободном топчане. Лысый Мока, сморщив от боли лицо и задрав колено вверх, пытается умостить ягодицу на узких перилах. Длинный лежит на первой лавке, задрав больные «кренделя». на кирпичную кладку. Стена влажная. Он сунул руки под голову и курит, гоняя зубами сигарету из одного угла рта в другой. Сквозняк сбивает ровную струйку дыма в зигзаг. Внизу хлопнула дверь — бросив на стол бумажку от начальника района и записав показания манометров, ушла дежурная обходчица.

Разговор про родню. Родню Длинного. Бригада интересуется, как война?

Жека хмыкает — обошлось.

Снова интересуется — может его проктолог отец Моку в починку принять? Не замолвит Длинный словечко?

Жека качает головой — биос давно про колоноскопы забыл.

Приподнимается на локоть.

— Подался в крутые интернациональные бабки, — и с трудом меняет положение ног, — вакцины на нашем стаде испытывает.

— Значит, оттуда бабосы?

Длинный кивает.

Делает долгую затяжку, потом, приблизив сигарету, мизинцем другой руки аккуратно сбивает серую колбаску пепла.

— Ездил месяц назад за подрядом. Теперь людей ищет надежных.

— А куда ездил? В Москву?

Длинный медленно кольцами выпускает дым, и, добившись нужной концентрации электрического любопытства, меланхолично ответствует:

— Во ФлОриду, штат Техас!

— Ого! 

— А не Нью-Мексико? — интересуется Пашка, не более сведущий в североамериканской географии. Но звучит солидно.

Длинный пожимает плечами.

— А чего его отсюда вызвали, с наших ипеней? Своих нанять не могли? Или мы самые крутые?!

Длинный косился на бригадных — дело в другом. Тут и врачебная школа имеется, и контингент наш нищий сговорчивый. И правила либеральней, сдохнет кто — меньше риска, что засудят, не Европа — согласие с больным подписывай и вперед.

Затягивался, выпускал дым:

— Зовет в помощники. На первых порах три штукаря. Потом доля, если не облажаюсь. А когда загнется, типа мое все. И недвига тоже. И работа не пыльная, персонал потрахивай и дуплись козыркой. 

Бригада напряженно молчит, ждет с замиранием сердца.

— А что, прикольно: девки в халатиках, микроскопы, центрифуги, холодильники. Ламинат, все спиртом протирается, ни одного лишнего микроба. Командировки, совещания — Париж. Мадрид — культурная программа, все дела. Платят в баксах, никаких тебе дефолтов.

— Ну и двинешь к папаше, Женек? — не выдерживали описания райских кущ прокаженные, — Родной предок заботу проявляет, нельзя тут брезговать!

— Он о себе думает, предок мой. Доказывает, что не зря бросил нас тогда. У него же так: сначала нагажу, потом — обяжу, и вроде ты уже виноват, а не он, — Длинный умолкал на полуслове, подносил пальцы с сигаретой к губам, довольно затягивался и, крутя бычком у лица, продолжал — хотя мне теперь безразлично. Просто существует одна буква " но«.

— Чего за «но»?

Длинный снова делал долгую паузу. 

— Труп нет. 

Бригада изумляется — Труп?!

— Трубы! Труб нет, — ухмылялся Длинный, довольный каламбуром. Перегонял сигарету в другой угол рта, — А чистоту мне совсем не потянуть. Мужик должен быть грязен, волосат и вонюч, а где там потеть?!

— А докторины? — опять уточнял Павел, — на докторинах можно потеть.

— Ага, — фыркал инфант, — а кто будет работать? А на меня полезут, я знаю. Начальственный сынок, известное дело, сходу карьера. Или алименты.

Довольно затягивался, медленно выпускал дым.

— Но я пока ответа не дал. Сказал, что подумаю.

— Ну, молодец, не послал! — облегченно выдыхала слесарная кодла.

— Да, еще успеется, — кивал счастливчик и запоздало начинал развивать картины секса в белых халатах. Как выживать, не доводя до беременности и т. д, и т. п... 

Потом сигарета гасла, он вытягивал руку в проход, и зачарованные парни живо подносили к бычку огонек. Длинный, приподнимал голову, поправлял ладонью битловские патлы, потом делал последнюю затяжку, отщелкивал огрызок за перила и выпускал дым на потолочные бетонные плиты...