Вожатый. Продолжение 8
- Падение Вотана. Партизан. Цирк приехал. Катание на лошадях. Ты - моя звездочка
Привычка привычкой, но в начале, после рассказа Марины, я долго не мог относиться к этим детям как прежде. Внутри меня начало зреть и расти какое-то ледяное отстранение, и даже гадливость. От этого становилось еще хуже. Я чувствовал как будто что-то липкое и холодное как змеи или пауки находится постоянно рядом со мной и вокруг, как будто эти дети носят маски, а за ними иные существа. И за все это сам себя тихо ненавидел.
Лишь на третий день новой смены, я проснулся с полным ощущением собственной дурости. «Они дети, обычные дети и никак иначе….». Я снова трепал их затылки, хвалил, ругал, спрашивал о чем то. Например, допытывался у рыжего Валерки, откуда, он приволок, целую связку бананов и щедро угощал ими меня и своих собратьев по клану. Уже потом Наташа расскажет, что Валерка через день в шесть утра бегает пять км до железнодорожной станции, где делают трехминутную остановку поезда дальнего следования и попрошайничает там, или пытается что-то украсть. Еще, он собирает на станции брошенные пассажирами поездов чибоны, из которых потом делает свои знаменитые самокрутки - из смеси всевозможного табака. Наташа сама их пробовала покурить:
- Забавная штука, - смеется она, кладя свои теплые ладошки на мои плечи.
Я хмурюсь:
- Не надо….
А она продолжает улыбаться, впрочем, сделав, как я прошу – убрав свои руки.
А Дениска при каждой встрече просит меня сделать мельницу, он всегда вместе с Валеркой или с Игорем. Эта их троица.
Что такое мельница? – спрашиваешь ты.
Ну, это я сам придумал такое название. Просто однажды Валерка и Денис позвали меня пойти с ними купаться на речку вместо тихого часа. Я сказал:
- Нет. Фиг, вам…
В ответ, эти оболтусы вцепились в мои руки, один - в левую, другой - в правую. А я? Я начал их крутить вокруг себя, подняв над землей. Они визжали и смеялись как сумасшедшие, позабыв о своей недавней просьбе. И только просили:
- Еще! Еще!!! Дядя Кирилл!!!!
И я крутил, пока не устали руки, а они не начали падать на землю от головокружения, как созревшие яблоки, валяясь на траве, они весело сучили ногами в небо. Ну, дети, что с них взять, даже если им четырнадцать лет.
Когда в очередной раз, поотбрыкиваясь, я делаю мельницу, стоящая невдалеке Марина делает большие глаза и качает головой, явно – осуждающе. А я, в ответ, кручу пальцем у своего виска и уже не думаю о том, что это какие-то не такие дети. Такие – обычные как все….
Если верить в реинкарнацию книг, то, вполне возможно, что Валерка все-таки впитал в себя всю историю Хоббита, похожего на него маленького человечка, вместе с дымом своих самокруток…
*
Высокая Лена, спрашивает:
- Как учиться в институте? и Сложно ли поступать?
Я рассказываю, она смеется. Я не хочу, чтобы она теряла веру, даже такую глупую…..
- Я хочу быть актрисой…, - говорит она по секрету. В институте культуры учат на актрис?
- Только на режиссеров, но говорят, что можно перевестись в Питер, на актерский факультет из нашего вуза, если хорошо будешь учиться.
Высокая Лена кивает:
- Хорошо, буду, и улыбается, зажмурив глаза.
Я не разрушу ее мечту, пусть вырастет для начала, вдруг у нее получится, случаются же в жизни чудеса…
*
Я не знаю как пал Вотан. И, наверное, никто в лагере не знал причин его падения, кроме нового директора лагеря. Наверное, его в очередной раз предали…
И все же, я думаю, что тут, еще были замешаны Инистые великаны, одного из них мы и видели, когда гуляли вместе с Алесей ночью у реки, когда – то в прошлой жизни, по другую сторону вчерашнего дня.
Факт остается фактом. Вотан исчез, ни с кем из нас так и не попрощавшись, как будто его и никогда не было.
Новый директор пионерлагеря Ирень напомнил мне братца Локки, нет, он не был рыжим, - темноволосый, смуглый и круглолицый, невысокий, но какой-то весь кошачий или звериный в своих повадках, Локки в нем выдавали хитрющие зеленые глаза и улыбка, полная превосходства и тысячи брошенных в этот мир насмешек. В общем – вечный лис.
Новый директор привел за собой трех замов. А эти замы, несли нашему малому, сложившемуся во всех отношениях мирку свободных любителей чистого воздуха и приключений, новые правила. Теперь, мы были должны… и достаточно много. В общей столовой на специальном лобном месте каждый вечер всем отрядам, их воспитателя и вожатым вывешивались оценки:
За поведение…
За внешний вид…
За культурную программу….
И утреннюю зарядку…
И еще…, черт знает за что….
Нам вменялось: соответствовать и повиноваться.
Предлагалось - соревноваться с друг – другом, отряд с отрядом, а иначе! А иначе, все эти дурацкие баллы, должны были напрямую повлиять на нашу будущую зарплату.
Начался психоз и раздрай, недовольство и возмущение, как казалось большинству – «незаслуженными оценками», расцвело буйным цветом жополижество в отношении трех замов директора, которые ставили эти самые оценки, а также, разрабатывали усердно, теперь все наши культурные мероприятия и регламентировали распорядок всей жизни в лагере.
Знаком и клеймом нашего отряда стала картонная коричнева черепаха, расчерченная окошечками для оценок.
Не знаю, что бы сказал по сему поводу Роланд, по - своему трактуя все знаки – посылаемые нам мирозданием.
Я помнил из этой длинной истории про стрелков, что Черепаха хранитель одного из лучей, а еще, символ - фундаментального движения вперед.
Я искренне радовался, что Алеся и Надежда ушли и не видят сего безобразия, в которое превратилась наша, ранее – размеренная, обустроенная, и уютная в некотором смысле, жизнь.
*
И никого я не подговаривал, Валерка сам предложил стырить нашу черепаху с оценками и порвать. Я только скорректировал сей преступный план:
-Черепаху утырить и не рвать, пусть висит над моей кроваткой как ценный трофей.
И тут же вспомнил, что когда то был партизаном.
Первое дело настоящего партизана – подрывная работа.
За вечер я написал около двух десятков листовок с требованиями:
- ДОЛОЙ НОВОГО ДИРЕКТОРА И ЕГО СВИТУ!!!
- ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ В СТАРЫЙ ЛАГЕРЬ!
- ОКУПАНТЫ - ПОШЛИ ВОН!
- НАМ, НЕ НУЖНЫ ВАШИ ОЦЕНКИ!
- ВЕРНИТЕ ЛЮБИМЫЕ САПОГИ, ПОДАРОК ГОРЯЧО ЛЮБИМОЙ БАБУЛИ!!! (конечно любимые резиновые сапоги у меня сперли просто так, без всякого политического умысла, как я думаю, но вот душа четто просила, и этот лозунг против новой власти я решил оставить, ограничив его всего тремя экземплярами)
И вот, я расклеил эти листовки ночью на деревьях, стенах жилых корпусов, заборах и пищеблоке лагеря Ирень. Стоит ли говорить, что мне с большим удовольствием помогала наша троица мелких любителей пакостить?
Утро после ночи партизанстства прошло мирно, видимо новые власти выясняли: что это вообще такое и может быть в этом просто замешаны дети? Скандал разразился к обеду. А все проклятущие сапоги, историю их пропажи с директорского крыльца, где я их оставил, перед тем как зайти к новому начальству на утреннюю планерку: «ну куда ты прешься, в сапогах то!!?», знали многие сознательные товарищи, которые меня и сдали.
Как результат меня вызвали к директору на разбор. Я думал, он будет ругаться, пугать, или просто предложит уволиться. Но Локки лишь улыбался, и в целом, выглядел довольным, как будто он зритель и вот конец спектакля и можно уже хлопать, он так и сделал, захлопал в ладоши, когда я зашел, и рассмеялся:
- Ну, здравствуй партизан. Все знаю. Все понимаю. Зачем нам война. Листовки, конечно, твои мы сняли, а ты…. С тобой мы будем дружить. Пойдешь ко мне в замы?
Я, не задумываясь, покачал головой.
- А че так? - Локки слегка похмурел.
Да мне на моем месте хорошо, - в ответ улыбнулся я.
- Вот и сиди на своем месте, - взгляд Локки стал острым как заточенный японским мастером клинок.
- Хорошо, - я вздохнул. – Можно идти?...
- Иди, у меня и без твоей самодеятельности куча дел.
Я вышел, забыв попрощаться, но дверью хлопать не стал. Просто, не хотел уходить от своих, из за такой ерунды.
Из всей этой истории был один большой плюс и никаких минусов, мои сапоги нашлись, их подкинули вечером на крыльцо моей новой вожатской и все эти баллы конечно никуда не исчезли, но отчего то больше никто не обращал на них больше внимания и как оказалось – правильно, зарплату все получили стандартно в зависимости от количества трудодней и детей в соотношении со взрослыми в отряде, так посчитала главбух тетя Зина, никто не решился поспорить с ее ста тридцатью килограммами живого веса и десятилетним опытом работы в этом лагере в данной должности.
*
А на следующий день к нам в лагерь приехал настоящий бродячий цирк. Шатер и три жилых фургончика, клетка с коричневыми пуделями и голубями, выкрашенными под райских птиц. Еще были три домашних кошки, но они не участвовали в представлении, их возили с собой для того чтобы ощутить домашний уют, и конечно - для тепла и ласки, которых так часто не хватает в бесконечной дороге и постоянных переездах, по одной мурлыке на каждый жилой фургон.
Говорят, что цирк, это – большая семья. В данном случае, все было именно так. Из десяти человек труппы, семь являлись родней. Жена, главы циркового семейства – дрессировщица птиц, ее муж – повелитель пуделей. Двое их детей – воздушные эквилибристы. Дедушка – отец главы циркового семейства и бабушка его мама – цирковые клоуны, работающие в паре и дядя - брат отца семейства – мастер на все руки, без которого в цирке, даже таком бродячем не обойтись.
Каждый фургончик, это - полностью обжитое пространство. Труппа бродячего цирка проводит в дороге всю свою жизнь, колеся от одного города к другому, возвращаясь, большой домой, если он есть, только на три месяца зимы. И большую часть года или всей жизни, их основной дом, этот самый фургон.
Вы видели, когда – ни - будь, настоящих клоунов без грима?
Клоуны без грима, самые грустные на свете люди, в этом я убедился, наблюдая за парой этих цирковых пенсионеров. Но вот, они уже на арене, расстеленных на деревянной площадке для танцев коврах. И, вершится чудо – искрометные шутки и горящие фейерверками глаза, улыбки как весенние бабочки порхают на их лицах, взлетая и рассаживаясь на лица собравшейся вокруг многочисленной публики: дети, вожатые, воспитатели, практически все свободные работники лагеря, какие - то заезжие гости, все смеются по настоящему как в компании хороших друзей.
Мне кажется, в клоуны уходят, как уходят в монастырь. И в том, и в другом случае, от того, что, что-то сломалось внутри. И в том, и в другом случае – лучшее лекарство – нести добро людям, быть одиноким – отшельником, сам в себе и служить изнутри, этому миру, чтобы дарить радость, особенно маленьким человечкам.
После выступления клоунов, насмеявшись в волю, уже и забыв как я видел их без грима, я вдруг почувствовал страшную усталость, и, сказав Наташе и Маринке, что мне нужно уйти, буквально дополз до своего спального места, где благополучно отрубился, погружаясь в благословенную тьму наполненную цветными вспышками падающих звезд.
*
Очнулся я от того, что кто - то тряс меня за плечи и дико ругался. Оказалось, это Маринка:
- Ты вот тут спишь, а там настоящий цирк!!!!
- Ну конечно цирк, а что еще, - я ничего не понимал.
- Да он еще и ничего не понимает, - словно прочла мои мысли наша крикливая воспитательница.
Оказывается в корпусе, где я спал в наказание, кажется, за то, что бросались за обедом кашей, оставили двоих наших сестер близняшек. А следует сказать, что наш отряд расквартировался в зимнем каменном корпусе, занимая практически весь второй этаж, и окна части палат выходили прямо площадку для танцев, где и шло цирковое представление. Обидевшись, что их заперли и не пустили в цирк, разбойные сестры решили устроить небольшую диверсию, ничего больше придумав как, разрисовав лица йодом скакать голыми на подоконнике, изображая, по их мнению цирковых обезьян, чем сорвали, настоящее представление. Хотя, конечно представление никто не сорвал, ну поорали, посмеялись, подождали, когда буйным близняшкам всыпят по их голым попам и отведут под надзор Наташи в другую комнату, а потом представление продолжилось, хотя то тут, то там вспыхивал безудержный смех, кажется, без всякой на то причины, просто так вспоминались наши обезьянки.
Такой вот цирк без коней. Хотя кони были, вернее одна чудная лошадка, на следующий день, когда меня отправили на берег реки, катать наших детей там на лошадях. Одна лошадь на отряд.
*
Нам досталась Звездочка, черная как ночь и с белым пятнышком во лбу, грациозная и такая красивая, вместе с ее лошадеводительницей, хозяйкой – Ингой, безумно рыжей и веселой дивчиной подросткового еще возраста.
Инга шутила с моими детьми, уговаривала очередного трусишку залезть на эту добрую лошадку, а я технично закидывал в седло очередного героя, и разнимал вспыхивающие ссоры, по поводу того, чья очередь теперь кататься.
Каждое дите успело проехать по два круга, когда Инга хлопнула меня по правому плечу и спросила:
- А ты?
- Чего я?
- Ну, ты что ли не будешь кататься?
- Что я – дите?!
- Боишься?
- Нет, просто никогда не сидел в седле.
- Попробуй….
Тогда, я в первый раз в своей жизни сел на коняшку. Нет, не было никакого страха, и особого восторга, пока запрыгнул в село, устроился там поудобней, сел - как влитой. А потом, появилось странное чувство де жа вю, как будто я сидел так не единожды, и мчался по морю трав и выжженным алым солнцем степям, там, за Каменным поясом, когда – то – очень давно. После получаса езды по аллее кленов вдоль берега реки, под возмущенные возгласы детей, я прошептал в ее правое ухо Звездочки:
- Божечки, как же я скучал по тебе все эти тысячи лет и спрыгнул на землю. Лошадка одобрительно заржала и положила мне свою голову на плечо.
- Все, катание на сегодня закончено, - заявила рыжеволосая и по милому - курносая девица, хозяйка Звездочки.
- Почему? - Снова заныли дети.
- Мамка дома ждет, ругаться будет, что поздно…, - улыбнулась эта дивчина – породы лисовых.
На это, мои дети промолчали, они многие не знали такого понятия «мамка ждет…», но очень даже могли, хотели, желали всем сердцем, его ощутить когда – ни будь…
*
Новый директор – похожий на братца Локки больше никогда не появлялся в моей жизни, но его жизнь, я в течение пары месяцев мог лицезреть на ставшем тогда чрезвычайно популярном шоу «За стеклом». Не смотря на его хитрость и божественное провидение, Локки его проиграл.
Месть Вотана?
Нет, Старый бог не опустился бы до такой мелочевки как человеческие игры.