Длинный и небо. 7

— Не подкидывают? — участливо интересовался хиппарь. и по-детски губу выпячивал.

— Нет! Потому что люди злые и жадные, и каждый сам за себя! А если тебе отовсюду прет масть — чего же ты до сих пор не в сокровищах?! 

— А я и в сокровищах.

— В каких?

— В людях хороших, — отвечал Длинный, словно прикалываясь, чем еще более выводил из себя.

— В каких еще людях?! — возмущался Бурый, — причем тут люди твои?

— Да притом, что счастье — именно в людях.

— Да в.. опу такое счастье! — в сердцах брякал Бурый.

Компания снова уткнулась в карты.

Стучала дверь

Пашка приподнимался на локте и вытягивал шею вниз: кто пришел? Потом укладывался назад. 

— Люди ставят себя с тобой так потому, что ты их купить пытаешься, — — философски выдавал Евгений, почесывая нос, — а у людей, может быть, для себя другая цена. Им и неприятно.

— Так что ж, перестать людЯм добро приносить?! — всплескивал руками Бурый и садился на топчане, — и как в обществе устраиваться — уговорами-разговорами, да?

— Типа того. Только париться не надо. Даже если откажут. Раз откажут, потом сами предложат. Главное, не парься.

— Так, значит, сами, — Бурый нервно стряхивал с колен шелуху, — вот скажу тебе так. А ну-ка, сам с нашими людЯми спробуй раз и другой, а я посмотрю. 

Снова укладывался, и, дирижируя руками над грудью, зло приговаривал:

— Сокровища — это много и сразу, потому что себя не обманешь и недостачу всегда будешь чувствовать. Потому что когда тратишь рубль, всегда глядишь на мандулу, которой десять цена! Когда за десять берешь — на ту, что в сотню котируется. Человеку всегда надо больше, чем есть! И сокровища — это когда любую вещь можешь взять за бабки из сундука! Купишь вещь крутую — ты и человек! Вот что счастье!

— Наоборот, счастье когда ничего не надо, — возражал Длинный и качал головой, — Человек всегда человек.

И снова задумчиво тер карточным веером переносицу. Потом поднимал узкопосаженные, беспомощные глаза — и интересовался с затаенной надеждой — неужели все так запущено? Здесь, в теплосетях? Он-то видел пионерлагерь — час работы, неделя пляжа. Аттракционы бесплатные. Соцпакет и зарплата, небольшая, но по усилиям, и сабантуй каждый вечер в приятном кругу. Шик, блеск. Житуха, словом. Не путаю ничего? 

Тут и Пашка восстал! И заголосили они вместе с Бурым, перебивая друг друга, друг за дружкой и хором! и уж доставалось работе за грязь, нищету, хамство клиентов и борзоту мастеров! За большое начальство, что быдло в них видит! За.... Словом — не было места черней на планете! Потому и нет дураков за три копейки ишачить!

— И все они здесь. — неудачно шутил приколист.

— Ага, умные с отцами для виду брешутся, а сами капитал дожидаются! — зло выпаливал Бурый затаенную мысль, глядя на бетонные плиты под крышей.

Умолкали.

— Может быть — нет. Может быть — да, на этом месте в небе должна быть звезда! — ухмылялся Длинный и сбрасывал ноги со стены, — Сквознячок-то не чуете? Пассат, пассат... пойду. 

Быстро прощался, спускался к машине, тяжко стуча ступнями по лестнице.

 

Следующим утром король трусов появился в проклятой промзоне. И сразу засомневался, здесь ли искомое дно. Да, со слов друзей, хуже ям ничего придумать нельзя! Но в глаза сразу бросился свежекрашенный автопарк строительной техники, зябнущий под вафельно-бетонным периметром. На воротах со стеклянной дежуркой, где вращался стальной турникет, куковал типовой вечный жид в полушубке, попивающий чай из медного прибора с подстаканником. На территории было чисто, асфальт — подметен, техника заводилась и отъезжала, сгнивших рам от бывших грузовиков, в изобилии захламляющих территории недавно заглохших заводов — не было видно. У крыльца управления блестела Доска почета с допотопных времен — и не было на постной черно-белой шахматке с протокольными рожами ни одного разбитого фэйса.

А в конторском улье сомнения дошли до предела. Сквозной коридор по первому этажу хотя был и мрачен, но свеж и проветриваем. Там и сям мелькали электрочайники — их носили гладкие тетки бухгалтерского вида с непропорционально большими задами. В напольных кадках зеленели невиданные шарообразные «тамаринды». Аккуратные дядьки в пиджаках, с зачесанными на пробор мокрыми волосами, входили и выходили из кабинетов. Мастера участков неслышно перемещались по мягким коврам в начищенных туфлях и форменных синих комбезах. Даже знакомый по пашкиному тепловому мастер, Леха Брыков, детина с пятиугольным лицом и мелкой русой косичкой на шее — был трезв, на кивок не ответил, странно посмотрел и скрылся за солидной дверью дирекции, черным дерматином оббитой. Что-то не стыковалось с ложью и злом в этой нечаянно подвернувшейся преисподней. Ад был сам на себя не похож.

И вот отдел кадров. Дама лет сорока с плоской буклей в мелкую сетку на крупном затылке, тоже была кем угодно, но только не заведующей лепрозорием. Она плавала по кабинету не золотой рыбой, нет... но полным, в сверкающей чешуе толстолобиком... Женщина улыбалась золотыми зубами, качала каплевидными янтарными серьгами в мясистых ушах и поигрывала перстнями. Их было много, на каждом пальце полной, ухоженной длани. Двигалась от угла к углу, от шкафа к окну и раз в минуту повторяла голосом механического автоответчика, что хорошо, что Георгий паспорт не потерял, новую трудовую ему заведем, но заявление от него обязательно. И бросала взгляд между конторкой и наружной стеной. Длинный вытянул шею, пытаясь разглядеть адресат. Там, за маленьким столиком морозился щуплый, чернявый нукер с мятой морщинистой рожей, в узких серых штанах. Нет, он реально был похож на аравийского мавра! Только вместо непонятной ушанки, у которой срезаны уши, нужно было напялить тюрбан. Однако внизу, куда по сутулой стене плавно спустился рокерский взгляд, можно было заметить как между трубами клетчатых брючин и черными носочками, по-детски беззащитно и нежно белели полоски незагорелого тельца. А штанины на ляжках были натянуты так, что казались рейтузами клоуна. Нет, он был не мавр, что сделал свое дело и вот-вот уйдет. Он был кем-то... зовущим... За ним, за этим ссутулившимся человечком, в прикиде с помоечного ограждения, куда сытые горожане вывешивают поношенный хлам, с лицом шарпея — из складок, с опухшими веками, под которыми не различались глаза, со сплющенным носом, равномерно перетекающим в губы и подбородок, с маленькими ручками и ртом, отвыкшим от слов, за этим приодевшимся для зимнего трудоустройства бездомным, застрявшем в городе, чтобы не сдохнуть в деревне зимой, откуда он родом, слышался цокот копыт, запах кочевий, а в блуждающем взгляде из под набрякших бровей, и блестела двойная звезда паттеран, знак тайной дороги ромалэ...

Он беспомощно сжимал в пальцах оранжевую шариковую ручку, и механически тыкал стержнем в «пергамент». На бумаге оставались мелкие значки, похожие на умерших блох.

А «толстолобик» отплывала от шкапа со стеклянными дверцами, бросала терпеливый взгляд в его сторону и повторяла как патефон: «Оклад по ставке ученика. Восемьсот минус налоги. Чистыми шестьсот.. После испытательного присвоим разряд. Будешь получать тысячу. За опоздания штраф. За пьянку — увольнение. Трудовую заведем новую. Пиши заявление, слышишь? Не спи-и!» И снова перекладывала папки. Потом устало вздыхала, доставала маленькое зеркальце и, глядя в него, опять заводила шарманку. Нет, ее нисколько не смущало появление в апартаментах испитого маргинала. Наоборот, в умиротворенной настойчивости, с которым она ускоряла процесс, чувствовалась живейшая заинтересованность. И не эксплуататора и эксплуатируемого.. Нет! Отнюдь! Здесь было что-то от выкрика Маугли крокодилу — мы с тобой одной крови! Да-да! Вот этой, толстой, лощеной волшебницы и этого, последнего из людей! И по холке Длинного пробежал холодок. Он попросил бумагу, быстро написал свое заявление, потом придвинулся к человечку, и также написал за него нужный текст. Потом взял его под руку и потащился, получив несколько напутствий от тетки, на тепловой.

Но им не обрадовались. Предвкушаемый Длинный удивленный восторг на лицах бригады, торчащей в дверях теплового, запаздывал. Лики друзей были мутны и загадочны. Мрачный, как туча, Толян смотрел на пару прибывших пустым взглядом голодной акулы. Пашка задумчиво щурился. Космос застыл в дверях удивленно, треугольный свой клюв разведя. 

— Возвращение Будулая. — прокомментировал Пашка

— Цыган, я ж тебя предупреждал на глаза мне не показываться! — прорычал Толян, блестя недавно обритой, как у уголовника, лысиной, — ну?

— Кхемх... — сказал бомж, и склонил голову на плечо, как собака.

— Н кхе, а команду вспомнили живо? Ну-ка, нохаймаль: «да, мой фюрер».

Компот не среагировал. Толян угрожающе наклонил из дверей корпус — брови возмущенно взлетели вверх.

— Цыган, ну-ка еще раз: «да, мой фюрер!»

Тут пришелец оживился, и кое-как отклонившись назад, сделал нацистское движение от сердца вверх, только левой рукой.

Толян хлопнул кулаком в ладонь и нырнул в помещение.

Пашка последовал за Толяном.

— Здоров, Компот. — пискнул, наконец, Космос развернулся и тоже ушел за всеми.

— Не понял? — удивился Длинный и повернулся к бомжу, — ты из местных?

Бомж опять зиганул, как заведенный. Длинный шагнул на тепловой. Там, кое-как, атмосфера чуть разрядилась. «Будулая» послали за водкой. Он принес, поставил на стол, сам сел в угол с видом отсутствующим. А Пашка объяснял практику наших бездомных: чтобы найти подогрев на зимний сезон — кто-то ломался, кто-то садился в тюрьму, а цЫган, он же Компот, честно устраивался в теплосети. Но Длинный откомментировал ситуацию по-своему: Компот — ветер пассат. Дует раз в год, но дует устойчиво, бежит от холодного океана зимы на просторы теплых равнин. Да, он ветер вдвойне! Кароче! — о в восторге посмотрел на Бурого и Пашку, — История то сработала! Вот вам пассат, Будулай, он же Компот! А следом и что?

— Что

— А дальше — остров сокровищ! Он будет! Не, ну если по схеме?! А чего?

Длинный радовался как ребенок.

Бригада же угрюмо молчала и кидалась в полусонного цЫгана, сразу усевшегося в углу на трубы, тяжелыми гайками.

Вот так! Компот для него ветром стал. С моей же подачи, однако! — самодовольно отметил Бурый.

А потом что.... Потом службишка покатила. Вместе со всеми в грязюке ковырялся, бухал как конь, приколы свои мутил. Время незаметно прошло. Под увольнение обратно стал лекарем — отвозил под капельницу Брыкова, уже помогал с гастритом одному начраю, потому другому, Фысину потом таблетки доставал, и наконец, Сигизмунда самого с папашей свел. Своим стал начальству. И бригада этому не препятствовала, с уважением относилась.

— Правильно отчим говорит. — задумчиво ковырял в носу рокер — хороший медик голодным не останется никогда. В клан зовут.

— Так не отказывайся! — говорила бригада, — Будешь в шоколаде всегда. Длинный морщился: там все друзья-то со страху. Ты мне, я — тебе, круговая порука и все друг друга боятся.

— И меня втаскивают, будто и я чего-то боюсь. Типа тачку не куплю новую и дворец не построю. Отчим тоже такой. Но ладно, он с войны натерпелся, понятно. А мне-то чего? Детство золотое. И дальше неплохо. И вообще, жизнь — океан, нужно открывать новые земли. 

— Острова сокровищ! — выкрикнул Бурый, вспомнив давно забытую тему сундука,

— Не, остров я уже открыл — качал головой Длинный. — сундук уже вытащен.

Потом забирался на топчан, задирал ноги на стену, разглагольствовал про то, как чувствовать себя счастливцем. Втолковывал непонятливым Анатолию и Моке, поставившим вопрос, про какой они сундук говорят. Долго и подробно втолковывал. Потом махал рукой — эх вы, темнота. Не понимаете силы мысли. Ведь это класс, думать, что взял гроши из сундука. Но из сундука с сокровищем.

Народ не понимал.

Длинный облокачивался на парапет верхотуры и вещал словно в трюм.

— Всю водку в мире не выпьешь, всех женщин не отымеешь. Ты от сокровища можешь потратить всегда только часть! Но — от сокровища! Эй! Ублюдки!

Слесаря ковырялись — кто собирался домой, кто шарился под столом, надеясь найти остатки недопитого.

Длинный же вдохновенно набирал в грудь воздуха: сокровища! Сокровища! Мы — на острове! Но скоро я с тобой попрощаюсь.

В заключение смотрел на дверь, в которой должно было нарисоваться начальство:

— Здесь всем страшно, а страх штука заразная. 

И завершал неожиданно:

— Пора поднимать паруса.

А потом обложил начальника и свалил, потом стал таксовать, а дальше совсем ноги заболели и с шалавами плотно связался. 

Когда его пытались куда-то определить, отмахивался:

— Я жду ветра. Будет ветер — подниму паруса. Пока плыву по течению.

И опять налегал на спиртное и баб.

А ветра не было. Нет, они были, но дули строго определенно: на карьеру, успех. Ветра в виде родных дули звали в чистые гавани медицинских офисов, на теплые места. Тут бы поднять бом-брам-шпиль технической корки, что он все же купил у метро, брям-брям-стеньгу фельдшерского образования и справки из ВУЗа, чтобы аптеку открыть, или в частном кабинете посадить наемных зубодробителей, как мечтал Чашкин, да стричь купоны... 

А он отвергал нормальную жизнь, никого не напрягая и ни о чем не прося. Веря в то, что есть еще сезонные ветра, и задуют пассаты, и понесет Летучего Голландца к землям обетованным — но каким и куда?

А под конец у них опять возник разговор о сокровищах — там же, на даче, на заливке фундамента. Длинный, лежа на траве и глядя в облака, вдруг возьми и признайся: прав был Бурый — нет ни островов, ни сокровищ.

И тут же себя опровергал: 

— Но откуда же зов? 

Вова уточнял, какой еще зов?

— Ну, инстинкт. Это как в пубертате, хер встал, а бабы нет. И такое ощущение. словно их вообще не существует. Но также природа не устроена, да? Бабы есть. Вот и здесь, чувствую какой-то стояк, а где баба — не понял. Это еще с армейки началось. Что-то ведет, а куда, зачем? У тебя нет такого?

Бурый пожимал плечами. 

Длинный, помолчав, продолжал:

— Ты говоришь, за рубль берешь, а хочешь того, что за два. Тогда зачем вообще брать? Лучше уж ничего не трогать. Тоска же одна.

Выплевывал травинку.

— Лягушек возьмем для примера. — переворачивался на живот, и, горячась, начинал говорить, — они сначала головастики, потом жабы, ловят комаров, там и мух. Потом их сжирает цапля. Вот вся их жизнь, — заведенный ключиком механизм от и до — без островов и сокровищ. Хотя, есть одно «но».

Бурый, опять не совсем понимая, куда приятель клонит, заметил ему, что если бы он не был транжирой, давно б уже всех заделал завистников. Даже с родственниками не общаясь.

"Смотри, сколько упустил: отцов кабинет, зубной салон, карьеру в фарме. Чашкинский бизнес мог забрать и пахать на себя. Чашкин же тебе предлагал? Он же приезжал замиряться, лишь бы ты с базара не уходил, говорил, что на тебя все перепишет, только ренту плати. А теперя что у тебя за доход?! Э-э... 

— Да вообще нет дохода! — хохотал Длинный, — полгода без денег хожу!

— А дамы, что ж, в убыток работают?! — изумился Бурый, — ничего тебе, как сутенеру не платят? 

Длинный вдруг поменялся в лице — губы плотно сжались, нижняя челюсть выдвигалась, как груша, поморщился, медленно помотал головой. Потом заваливался на траву, мусоля в губах травинку. И тут же, потухший было взгляд разгорался, широкие ладони били по зеленым стеблям, словно лапы с перепонками, а лошадиные губы сдвигались и раздвигались в лягушачьей припевке:

«Ку-а-а! Ку-а-а! Ку-а-а! Утки, где мои утки?! Знаешь, какое «но»? — радостно улыбался. — даже среди жаб нашлась одна, которой полет полюбился! Помнишь сказку о жабе- путешественнице?! Помнишь? Одной же понадобились дальние страны! А сказка ведь правда. Вот, дожало ее, что даже на цапле полетела, на смерти своей полетела, до того ей в полет захотелось?! Я вот себя ощущаю той жабой. — Длинный приподнимался на локте, — Куа! Где мои утки?! Слушай, ты прикинь, но ведь сели же, сели! Вот вам и сказки!