Длинный и небо. 6

«Папа, папа, папа... Спор с папой». — застучало в висках, потом привиделся полутемный чердак, приоткрытая, оббитая потемневшей вагонкой банная дверь, из-за которой тянуло сыростью, и желтое, горящее жало окурка на топчане...

«А ведь верно! — обрадовался Бурый, — Было! Он еще пригнал машину помыть, и тоже им жаловался на предков — радостно вспомнил Бурый, — Прав, прав Юрец! Была у него злоба на Биоса! Точно, была!»

....Длинный лежал на топчане, жевал резинку. Говорил, что хочет бросить курить. Да какое бросить. Родичи, вон, какую свинью подложили. А потом выплюнул — жевака чуть к потолку не прилипла, залез в консервную банку, выудил старый бычок. Извинительно посмотрел на народ: только две затяжки. Тут же подкурил от протянутой буровской зажигалки.

— Им не нравится, как я живу. Не в том смысле, что бизнес, бухло и так далее, — Длинный растягивал губы и в широкую прорезь выпускал тонкий как бумаюжный лист, сигаретный дымок, — просто «они не уверены» — тут его голос его приобретал менторские интонации — что «ответственно распоряжусь». Читай, притон не устрою...

— А не устроишь? — хихикал Пашка.

— Да не, конечно, устрою. Не в этом дело. Я говорю, дайте жить, где вырос. Чего вам, жалко? А он — «я столько работал, я тебе апартаменты в нашем доме отвел, а ты не ценишь...» Может, не понимаешь?

Длинный совал окурок в консервную банку, снимал с лица прядь, — ну да, у меня ж две извилины. 

Следом заклубилось продолжение... и новая картинка выхватила из темноты: промзона с оцинкованным ангаром и белыми двухэтажками, по которым словно журавль, вышагивал следующим утром рокер... 

Нет! Не из-за мести залез в грязюку покойный! Был — прикол! Но однако, 

...Чашкин вошел в раж:

— Он и говорит: ах, нет доверия? Тогда я в канавы залезу, и прославлю там олигарха-отца, — отрубил ладонью Юрец и нагнулся за водкой. — Папаша и дал задний ход. На тебе и деньги и хату бабкину, но мы же уже в грязи. А слов своих не меняем, — Чашкин зацепил щербатиной, словно открывашкой, жесть на пробке и вскрыл бутыль. Фриц томно отвел взгляд, — я ему сказал, дурак, ну построил отца, молодец! Теперь хватай капитал, и бизнес мути! Давай, салон свой откроем! Эть вот, дурак.

— Вот, он поспорил с отцом и пошел к нам делать карьеру.

— Да по приколу он в ямы полез, епта! — уже даже с некоторой угрозой отнял губы от стакана, готовый уже было гнести водяру, Юрец.

— Не по приколу, — не унимался Пашка, глубоко засовывая руки в белую ветровку, — а из-за спора с отцом.

Фриц хрюкнул — он явно получал удовольствие, видя, как бесится Чашкин.

— Не было там спора, — сжав зубы, буркнул наследник и выпил, машинально вытер над губой, встряхнул стаканчиком.

— Был. Длинный поспорил, что башли и у нас добудет не меньшие.

— И должность, — издевательски поддакнул Толян, выпустив дым, — по запланированной с заранее договоренности.

— От — глядь на них! Они ж издеваются? — всплеснул руками Чашкин, — не, чмурики, я все понимаю. Только. где план и где Длинный, э?

«Не спорил он ни с кем. Капитал появился в самом конце. — сварливо отметил про себя Бурый, — И про план уж вообще».

— А когда он... был... в самых... верхах...- Пашка ткнул пальцем вверх и икнул, — он бы нашел... остров сокровищ. Вот, говорил. Да!

— Что-о? — чуть не плакал наследник.

— А то. Зачем так долго на рынке сидел — и не знаю!

Павел нагнулся к стакану. Чашкин, склонив голову на бок, смотрел на него как на умалишенного. И пока длилась немая пауза, в Буром слова «сундук», «сокровища», «остров», словно кресало высекли искры и зажгли костер воспоминаний, и снова возник разговор об отце, предваряющий позорный для приличного общества жест! Но и не только он, да и не столько он — а именно решающая роль в нем Бурого, определившая покойницкий шаг! Да, Бурого, Бурого, Бурого! И Пашка же должен все помнить! Именно Бурый тогда все и устроил! Ну... как-то... Но ведь устроил! В груди, словно голубь за пазухой, зашевелилось что-то торжественное, сладкое, голос из прошлого зашептал — «вспоминай, вспоминай, если жить хочешь»! 

Торопливо последовал указанию.

***

Девяносто седьмой. Конец лета. Жара. Тепловой пункт раскрыт настежь. Все раскалилось, от металлических дверей жарит, словно от утюга. Асфальт что серый паштет — мягкий, липкий. Работы нет. Пашка и Бурый прилегли на газон у теплового.. Вова только что вылил на себя ведро воды— прямо на синюю майку со штанами — и размазывает по лицу и волосам живительную влагу, быстро обсыхая под жаркими лучами. Пашка из газеты сделал себе треуголку. В оставшемся куске он внимательно изучает старую телепрограмму. Их оставили на тепловом, а остальные, во главе с Брыковым собирают крупную гальку для облицовки лехиной дачи. Вечером бугор обещал привезти спирт. Как его пить по такой жаре? Вот если на бережку, после купания...

Не повезло парням, другие у речки, а они на сковородке. Вот был бы с ними Компот, бичара, пропавший по весне, оставили бы его на пункте, а сами бы тоже подались на реку. Тот, неразговорчивый троглодит, отлично имитировал массовое присутствие, мыча в одиночку на верхотуре в разных октавах, Потом Пашка снимал треуголку и вяло обмахиваясь, качал головой: нет, скорей, Компота бы взяли на поиски. По земле, по помойкам ползать — ему самое дело. Он бы шустрее Брыку гальку набрал.

На часах четыре часа. Вряд ли начальство станет устраивать шмон. Киснет, небось, под вентиляторами. Поди уже, можно сваливать. Не, ну экое пекло! Но парни медлят. Вполулежку расположившись на прохладной траве, не сводят глаз с красного телефона на пустом канцелярском столе, что маячит в темном дверном проеме. Недавно звонил их приятель-торгаш, у которого они постоянно деньги стреляют. Позвонил и сказал, что хочет машину помыть — бомбить на грязной не в кайф. И повесил трубку, не дав им опомниться.

Бомбить?! Длинный больше не в бизнесе?! 

Потом на пятак перед воротами теплового с визгом заруливала белая «классика-жигуляка», с рубленными очертаниями, резко тормозила, подкидывая квадратный зад. Привлекала взгляд целлюлитным крылом, неумело отрихтованным вручную киянкой, выключала мотор, откидывала дверцу и оглашала асфальтированный пятак невротическим речитативом Гребня:

 

 

Иначе все что вы услышите — это «что вам угодно». Может быть нет, может быть да, На нашем месте в небе должна быть звезда; Ты чувствуешь сквозняк оттого, Что это место свободно...

 

 

Деревяными протезами на асфальт вышлепывали белые кроссовки 47 размера с тремя полосками — это в жару-то! Потом появлялся сверкающий большими резцами, довольный, словно как конь после случки, хозяин. Потягивался, сгибался, чуть приседал, ставил жилистые руки с огромными ладонями на колени и крутил ими круги. Ухмылялся, видя осуждающее наблюдение, и кивал на грязюку, облепившую колесные арки — э, не вижу движения?! «Сам ишачь, — зевали слесаря. — Зачем бизнес про... рал?»

— А надоело, — довольно растягивал губы торговец.

— А у кого нам теперь бабосы стрелять? 

— Не в деньгах счастье, — скалился Длинный.

— Ага, когда они есть.

Длинный, морщась, присаживался рядом, а слесаря нехотя поднимались, Пашка уходил в портал прохладного теплового, минуя жаркие, пышущие как противни стальные двери, и через минуту вытаскивал сочащийся водой черный шланг. Струя текла без напора. Вяло, словно покойника, поливал пыльную белую крышу.

— Зачем вам мои бабосы? Вам нужно искать сундук мертвеца. Найдете — озолотитесь, — хиппарь словно нарочно поворачивал к солнцу крупный оскал, — как ни приеду, все копаете, копаете.. 

— А с бельем чего? 

— Да ничего. Расстались.

Длинный прекращал улыбастья.

— Чего не поделили? Чашкин долю зажал?

Юрец на рынке, в палатке, никогда не сидел. Не продавая лично, только путешествовал в Лужники и Черкизово за товаром. Зато периодически совершал набег на свои же палатки, когда Длинного не было, а на раскладных стульчиках под тентом бедовали нанятые тетки. Чашкин отбирал у них выручку и относил ее в казино. И это было единственной темой, когда Длинный ругался на Чашкина.

Сейчас Жека, поколебавшись, отвечал, что напарник не при делах.

— Ну да? — ухмылялись слесаря, — почему же ты на бабосы забил? Или — из-за нас?

— Почему из-за вас? — не понимал собеседник.

— Надоело нам деньги подкидывать?

Длинный мотал головой.

Бурый принимал шланг, становился на одно колено и проливал колесные арки. Темное пятно воды расширялось под днищем, паря на асфальте.

— Не, я знаю, чего он ушел, — Павел положил сложил ладошки на вымытой крыше, и поставил на них подбородок, — коммерс из него никакой, — кивал на патлатого, облокотившегося на землю и вставившего в рот травинку, — О долге пускай забудет, раз он такой нехороший дядя Вася.

Длинный только ухмылялся. Он и не думал трясти с парней долг. Отдадут — хорошо, нет, да и фиг с ним. Главное — дружба. Бурый передавал шланг Пашке, сам вальяжно облокачивался о крышу и замечал в свою очередь, что это Чашкин длинного недотепу избаловал. Пустил дело на самотек. Вот патлатик и распугал персонал. Какой из него коммерсант? Никакой. Ему только алкашне ставить капельницы — тут он умелец.

Тут уж Длинный не выдерживал, тяжело подбирался с травы, недовольно отбирал шланг, и зажав ему носик, пускал на друзей веер брызг. Слесаря, фыркая, отстранялись, заслоняя лица и не торопясь, уходили на тепловой, в баньку. Звали за собой и приятеля — мякнуть. В холодке у них томилась заначка.

Поколебавшись, водитель оставлял свою стальную старушку с целлюлитным прямоугольным бедром, и поднимался следом по гулким ступеням. Парни же ругались в теплой, влажной темноте парной — бутылка пропала. Бригада стибрила!

Вытирая руки, усаживались на топчаны.

— Эх вы, дятлы, прощелкали нычку...

Евгений сталкивал с топчана Пашку, ложился сам и задирал ноги на стену. Блондин без споров садился на холодный пол. Доставали карты. Длинный насыпал каждому в протянутую руку горку семечек. Одну кучку высыпал на пашкин кусок газеты с телепрограммой — как банк.

— Казино не проблема, — возвращался к причинам разрыва, и пространно добавлял, с некоторой преувеличенно восхищенной интонацией, что это ему даже нравилось в Чашкине

— Юрка сходу бабло проживает. Деньги для человека, а не человек для денег! Молодец.

Метали банк.

— Притом, — добавлял бывший торговец лифчиками, — базар не прокатный стан, тут деньги из воздуха, наценку повысил — недостачу покрыл. Сколько бы он в казино не отнес — мы никогда не в прогаре. Народ обижается, тут это да. А такой убыток возместить, два раза плюнуть.

— А какой тогда убыток не возместишь? — тут же интересовалась пытливая, внимательная бригада, глядя поверх карт, — значит, был еще какой-то косяк?

Слишком они хорошо знали Чашкина, чтобы в его невиновность поверить!

Но Длинный мотал головой — вам послышалось. Просто штиль надоел. Никакой романтики на рынке. Покупатели, мешки, контейнеры, крыша, реализаторы. Хочется ветра, южных штормов! Застоялся в бухте Летучий Голландец! Душа просит найти Остров Сокровищ. Уже дует южный пассат...

— Кто-то хочыт пассат!? — с акцентом издевался Павел, ковыряя обойным гвоздиком под ногтем большого пальца. Потом откладывал гвоздь, коротко взглянув в карты, сбрасывал раздачу на перфорированное железо.

— Ветер пассат, ветер. Ветер сокровищ!

— И где он задует?

— А увидите, как понесет меня, значит, задул! — ухмылялся Длинный, сбрасывая свой «веер» туда же.

Бурый довольно загребал кучку семок, стучал по газете, требуя пополнить банк. Длинный запускал руку в карман и досыпал валюту до нормы. 

Продолжали игру. Вяло бросали карты, смешивали, раздавали. А Бурый размышлял, что ведь Длинный серьезно. Вот серьезно мог с наскоку взять и бросить хлебное место. Понятное дело, не из-за ветра, Чашкин во всем виноват, а Длинный отчего-то его выгораживает. И притом на уши им мажет романтику! То же вот, типа причина! А ведь для Длинного — и причина! Да, аргумент! Скука, однообразие. Блин!

Бурый не понимал романтики. Он знал, что ему недоступны выдумки, сказки, кино... А вот от слов Длинного в нем всегда что-то отзывалось! Горизонты, надежда! Простор! Всегда что-то в нем оживало!

— Значит, остров.

Длинный кивал.

— И сокровищ?

— Ага. Главное, сокровища настоящие, чтобы мои предки в осадок упали... от счастья. Все им не так. «Скорая» — не комильфо, бизнес — опять застой. Мелко! Поняу?

Длинный нарочно комкал окончание, имея в виду подчеркнуто правильное отношение к жизни интеллигентных родных. И тут Бурого, удобно примостившийся на курточной скрутке, глядящего в небольшие, внимательные карие зрачки Длинного, словно молнией пробивало — ну, наконец-то! Сдвинулся пень с мертвой точки! Понятно, отчего с рынка ушел — дело ему предложили!

— Тебе капитал папаша дает?! Тогда чего ж ты морочишь?!

В ответ — грубый регот.

— В гробу я деньги его видал. С бабкиной хаты жильцы съехаил, хата пустая. 

— На квартале?

— Ну да. Я хотел вселиться, там же все детство прожил. А мне дали ответ, что нет. Не уверены они. Я человек без руля и ветрил. Вот, для начала, вселись к нам, поживи, мы тебе две комнаты отведем...

— А ты?

Длинный пожал плечами.

— Сказал, стар я уже свою вменяемость доказывать. 

Потом Длинный долго молчал, и уже с другой, примирительной интонацией, говорил, что стойло ему оборудовали по первому виду. Все го детские мечты — аппаратура, усилитель, микрофон, гитара «Фендер». Зашел прямо как в пещеру Алладина.

Вздыхал, прогоняя видение.

— Я и забыл, о чем мечтал. А вот... Заселился, бренчал бы по вечерам... А потом бы, — неудавшийся рокер раздувал ноздри и широко таращил глаза, — все бы спустил!

— На хера?

— Ну как, бабосы нужны.

— Погодь, так Чашкин чего — совсем вас разорил?

— Да нет.

— А ты же — ушел?

— Ну да.

— И что, и без доли?! Вы чего — не делились?!

— Да у Чашкина в гараже моя доля, — сквозь зубы отвечал им приятель, — туда баулы отвез.

— Так распродались бы сначала! — удивлялись вопиющей непрактичности слесаря, — зачем свою долю не вытащил? Распродайтесь, а потом разбегайся!

Длинный выпускал к бетонным плитам дымные кольца и говорил с редкой для себя раздраженностью:

— Не, в этом смысл. Пусть теперь Чашкин труселя да лифчики на кон ставит в своем казино. Натурой, бля. А я посмотрю, кстати! — он азартно приподнимался на локте и давил бычок в консервной банке, — чтобы вы знали, сокровища есть у всех. Вопрос как смотреть на вещи. Для человека сокровища это когда денег много и сразу, типа, в одном сундуке, так?

— Ну да. В сундуке мертвеца, — тянул Павел.

— И в этом главная ошибка. — Длинный вынимал из новой раздачи «короля треф» и бросал на железный пол, озадачивая партнеров. — А вот если прикинуть сумму за всю жизнь которую тратишь, а это где-то в среднем полляма баксов, то надо себя так настроить, что берешь бабки из волшебного сундука, в котором их бесконечно много. Просто сейчас ты взял именно столько, сколько нужно сейчас.

— А надо на работу ходить? — ухмылялся Павел, отводя русую прядь с поднявшейся скулы. 

— Да. Но работа должна быть по душе. И тогда будет полное счастье. Прикинь — сундук с сокровищами и жизнь в кайф, чего — не? Хотя любая работа сойдет, если люди нормальные.

— А как это — тратишь сколько сейчас понадобилось? А как же понять, сколько понадобится? — Бурый разочарованно замер со своей картой в руке. Рассуждения Длинного он поначалу пропустил — ну, в обычном режиме, — а в конце его что-то кольнуло. Говорили-то о святом, о деньгах!

— Ну как. Надо знать чего хочешь. 

И Длинный завершал теорию сундука, возвращался к рассказу, как он славно расплевался с родными, и как было бы здорово тему найти, чтобы как бы и тема, то есть работа — но ты на ней чуть ли не бомж. Чуть ли не бомж? Да, чтобы — бомж. От этого точно интеллигенцию вштырит!

Пашка хмыкал — иди к нам, мы тут самые бичи. Длинный же отмахивался — не пори ерунды. Мастера у вас вон на каких тачках ездят! Нужно занятие, чтобы позор лег на фамилию до скончания дней! Есть у кого знакомые на мусоровозках? 

Павел качал головой.

— Только у Моки родственник на водоканале, на дерьмооткачке ездит.

— Да?! — оживлялся Длиный

— Да. Только там нужна категория Д 

— Д?

— Ну. У тебя же Ц есть, пойди пересдай. 

— Не могу. Я сейчас психов не пройду, мне бывшая тут устроила фокус, сучка. Ладно! — и приятель снова углублялся в карты, то и дело протягивал руку к горке подсолнухов «банка».

Тут Бурый накрывал своей пухлой, волосатой ладошкой широкую, длиннопалую жмень и волево отводил — так весь банк сожрешь, на что играть будем? На сокровища из сундука?

И так зло, с такой болью говорил, что ясно становилось, какая обида сердечная душит. 

Длинный воззрился, и спиной аж к стене прислонился — о чем ты, родной?

— Да о том жа, что не знаешь сперьва, чего дальше захочется. За рупь мандулу возьмешь, а жалеть будешь, что за десять не взял. 

— А я не буду жалеть. Взял за рупь и взял, — скалился Длинный.

— Это ты, ты с детства все перепробовал! А остальные-то — будут!

— Что я перепробовал? — хмурился Длинный, — магнитофоны да джинсы?

Бурый на секунду терялся, понимая, что пример неудачный, и снова возвращался к сундуку — обмануть себя — невозможно! Всегда будет хотеться больше, чем есть!

— Понятно, для тебя счастье в деньгах, — бормотал Длинный, мусоля колоду, — ну вот мой родной, биологический... отчим, денег валом, а счастья нет. Ему нужен я, Длинный, для полного счастья, а я ускользаю.

— Не сами бабки важны, а то, что купить на них можно! — стонал, поправляясь, Володя.

— Зачем? — улыбался приятель.

— Да чтоб человеком жа быть! — в отчаянии вскрикивал Бурый.

— А сейчас ты кто — жаба? — смеялся Длинный, — куа, куа!

И резко свесившись, лупил распушенными ладонями по полу — бздынь, бздынь! Куа, куа!

Пашка ржал, Длинный улыбался, возвращался спиной к штукатурке холодной. Бурый умолкал. Потом притворно соглашался: что ж, наверное, я человек. Да вот только чего-то же нас за людей-то не держат! Ну вот никак! Потому что нет шмоток крутых! Вот, возьми моего братана. Он на Москве поднялся. Прежде был секьюрити, потом те, кого он охранял, его на бизнес поставили, там он деньжат подзаработал и своим делом занялся. И вот как братан был вроде меня, с ним ни одна собака не общалась, а как голдари нацепил да приехал на «лексусе» — все соседи к нему в моменту на цырлах прибегли! А его, такого хорошего слесарюгу в спецовке каждый пытается нае... ать! Вот экскаваторщику подкинул халтуру — тот даже не проставился. А когда яму понадобилось под гараж откопать — цену заломил как чужому. Я говорю — ты чего, мы же свои! Кто тебе халтуру подкинул, забыл? Э-э.... Или цемент под фундамент заказывал — так на своем же складе его продали по розничной ставке! Хотя и с кладовщиком водку лакал! Специально его в разливуху затащил о цене договориться. И согласился жа вроде, а до дела дошло взял и зажал мою скидку, понятно?!

— Я ему говорю — откуда цена? За такую цену сам жа купить могу. А в магазине жа мне и чек дадут, и еще до багажника донесут! Дай со скидкой, это ж неучтенка! А он меня в магазин посылает! «Педаль, говорит, в свой магазин» Не, видали? — Бурый махал рукой, ложился на спину, понемногу успокаивался, и тут же, вздернутый новым волнением, приподнимался опять, — Водиле «Газона» для халтур дал телефоны шабашки, там подвоз круглосуточный нужен. Подбросил работку! А как кирпич довезти мне понадобилось — он такой — деньги на бочку! Электрика зову свет подключить — смотрит будто первый раз видит. А тожа ж бухал на мои! Зачем тогда им наливал?! Зачем услужал? Ну, скажи — зачем?! А-а, не знаешь?! А все потому, что никто добра людского не помнит! Своих загнобить — вот их счастье! Хоть бы кто мне за просто так бабки подкинул!