Длинный и небо. 5

5.

Перед вершиной в одном месте земля просела, образовав небольшое плато на месте кучного упокоения. Стела на двух бетонных столбиках завалилась вперед, ограда же легла на тропу. Красноватая могильная плита, таким образом, оказалась на уровне пояса как двухместный диван. Бурый оперся на черные завитушки заборчика, вытянул руку, потрогал камень — он был неожиданно теплым, уютным...
Высоко задирая колени, залез, посмотрел — позолота стерта, но по плотности рифлений гравировки угадывалось, что под камнем двое покойников. Снова потрогал гранит, и, неожиданно быстро присел на надгробие, развернулся на пятой точке, перекинул ноги в сторону склона. Заболтал, точно сидя на высоком бережку, а потом лег и вытянулся на гранитной плите. Закрыл глаза. Представил, что подумали бы о нем подземные хозяева, обеспокоился — но мимолетно, тут же трезвая мысль утешила:

«А я же сам, как покойный теперь, призрак бесплотный. Не, не озлятся»

Полежал несколько секунд, ожидая страха. Пятки «казаков» постукивали о мягкий дерн и камушки гравия. «А ничего, — снова с удовольствием подумал Владимир, не наблюдая в себе признаков паники, — а даже кайфово. Раз в покойники записали, отчего не подхорониться»

Приподнялся на локте — как раньше не замечал сколько на кладбище свободного места: отдыхай, где душа пожелает!

И снова вытянулся, подложив руки под голову. Прикрыл веки. Приятный холодок двумя стальными полозьями прокатился ему по лопаткам. В голове стало просторно. И вскоре благодарная водка обожаемой королевой вступила на царство! И желтая роза распустилась под сердцем, и на нее с гулом порхнули беззаботные пчелы! И в их добродушном ройном гудении тут же различились переклички прежних застолий!

Да! Он вспомнил! Он вспомнил спасительный случай: буря, дождь хлещет, а их тепловой — как «Летучий Голландец в штормовом океане» — так вопил Длинный, зайдя в помещение в плащ-платке, прямо с дождя! Пьяные матросы валялись вповалку, и только длинноволосый боцман священнодействовал за качающимся столом! Но это потом! А сначала они до дождя еще — в зюзю упились... Да, знатно ужрались....а Длинный ошивался на б... дках. Пришел к завершению. Заходит, значит, ругается, бросает плащ на перила, истекая водой с голых рук, ветвистых от прожилок фиолетовых вен.. Синяя футболка почернела от влаги и прилипла к сутулой худобе. 

Проходит под тусклым светом прямых, люминисцентных кишок, глядит на компанию, застывшую в разных позах — кто лежит, кто сидит, кто под трубами к стенке прилег, — словно усыпленный сонным газом... В полумраке, обмахивает ладонью коричневую столешницу с влажными кружками от стаканов, сметая крошки, поднимает трехлитровую банку со спиртом, смотрит на свет, прищурив посаженный почти к переносице глаз. На дне мурлычет разведенное зелье. Ищет закуску: на столе среди огрызков фольги от сырков — янтарек леденца и пара черных, блокадной нормы хлебных огрызков. Стекла граненые тоже — вповалку, как их хозяева. Длинный выстраивает их ровно, в шеренгу. Поднимает к глазам трехлитровую банку...

Ж-ж-ж

Возле уха Бурого зажужжало. Разлепил веки и с удивлением обнаружил, что над ним действительно, с методичностью маятника, по одной, по две курсирует пчелиный работящий рой. Где-то по близости, в дачном поселке была пасека. Хорош ее хозяин — медок с покойничков собирает! «Ну так — он свой медок — ты свой. Стой, а с чегой-то я сошел-то с видения? Важно было! А-а, вот жа....

Длинный подцепил с цементного пола битый эмалированный чайник, взболтнул, влил воды в банку... — Бурый потер подбородок — а кстати — стаканы! Длинный признавал только граненые! Это потом всем по фигу стало, с чего пить, а изначально он одни грибатые уважал — прав Пашука! Вот он разлил горячительное. Привстал, нахохлился. Взял стакан, выдохнул и резво употребил, запрокинув мокрую голову. Выдохнул, потянулся к желтому леденцу. И тут же отстранился — левой рукой — правую, как чужую — жестко прямо так взял и отвел, и странное пробубнил: «рус-иван после первой не жрет. До него поработали». Опять налил-выпил, сосучку взял — а другой ладошкой снова перьвую с сосучкой и отстраняет: «и после второй избегает». Третья доза — и та же процедура — «и после третьей стоит стояком».

Ага, Длинный фильм про войну разыгрывал! Там, где актер Бондарчук, думая, что его порешат сейчас, три стаканюги одним махом умял!

Стоп-стоп! Вот жа его обычай — три тоста без закуски глотать, да, не жрать, не закусывать! Он же Рус-иван! Вот вам традиция его какая была, а вовсе там не стаканы! 

Бурый резко поднялся, да так, что о лобешник стукнулась пчелка. Вжикнула что-то невежливое, улетела... Бурый вытянул шею, нашел глазами компанию, маленькую, крошечную среди бескрайнего поля, прям сходка рыбаков на бесклевье. Вот он, верный момент! 

Скинул ноги на тропу и ломанулся к подножию, лавируя между памятников. Расстояние сокращалось быстро, а в голове, словно в пустой бочке, гремело решительное предъявление: «Что жа, ляди?! Три первых тоста-то Длинный-то пропускал! Он жа Рус-иван, помните?! С какого ж фильма он это стибрил, Пань, я вчистую запамятовал?»

И вот тут-то Пашка и вступит! Не удержится — даст свой ответ! Он жа телеки смотрит, он жа настоящий Рязанов ходячий, все фильмы знает! «Кинопанорама»! Про любое кино, про актеров, кто где снимался, где как живет! Она жа, если не бухой, исключительно кино занимается! Это же его крутизна, вот, вот, вот! — Бурый на бегу поднял глаза, компания была уже близко, ухмыльнулся довольно, — Да-да, он нашел ключик. Крутость! Ага. Крутость в душе как удержать? Невозможно, если темой становится! Тут же и выдашь! Ведь для чего живем? Да чтобы крутость выказывать! Она как толянов удар, как его, Бурого, коттеджная дача, как предстоящая должность! А как Павел голос подаст — я и заведу разговор! Заведу — и оживу, вернусь из мертвого цартсва, — Бурый прыгал с могилки на могилку, придерживаясь за железо. Спускался резво. Его охватило волнение. 

Шагах в двадцати притормозил — беззвучные издалека жамканья ртов превратились в подобие спора. Чашкин что-то лениво вбрасывал, зияя щербатиной, а Пашка жестами помогал себе возражать. Отчетливо слышалось: «ямы», «трубы», «бабосы», словно беседа крутилась вокруг теплосетей, но сделав еще пару шагов, он понял, что не вокруг них, а именно что вокруг Длинного — в них. От поступка дурацкого, когда он рынок послал и опустился в канавы.

«И опустился, и что? там и вспомнить-то нечего. Пахал как все и бухал — не отставал. Что же, можно вспомнить, как они в ту бурю упились. А потом — как он Рус-иваном работал! Прибавил шаг.

Донесся новый фрагмент разговора.

— А где он квасить-то начал как проклятый?

— Где-где, в кильманде.

— Не-не, — не соглашался звенящим голосом Чашкин, — не финти. А ревматизм свой он где подхватил?

— Да он был еще и до ям.

— Правильно, а вены откуда полезли?

— Э..

— «Э-э» — передразнил Чашкин, — я сам видел, как он трубу в центнер веса на себе пер до скупки.

— Он в скупку с нами ходил один раз, — внятное возражение Пашки.

Короткое молчание.

— А остальные без вас.

— Все равно, у нас ему было кайфовей. Он сам говорил. 

— И в чем же кайфовей?

— Везло.

— Прям-прям? 

— Да вот. Прямо.. и прям.

— А в чем везло?

— В том, что... — Павел пожевал губами, — в том, что теплосеть — золотое дно.

— Канешно, вы же тут все золотари! — взвизгнул Чашкин и тронул ладонь к ладони в замедленном аплодисменте.

Пашка тоскливо вздохнул, повел ладонью по мешковатой щеке, шурша белесой щетиной, что всем на зависть никогда не выказывалась, и опять вздохнул. Надо было отвечать длинно и доказательно. А этого Пашка не любил. Знал, что его слушать трудно, и все забывали о начале, когда он тягуче доходил до конца. 

— Длинному хотел войти в темы.

— Ха, темы! — ухмыльнулся Чашкин.

Павел опять тоскливо посмотрел вдаль, словно там должна была быть бегущая строка субтитров, понял, что их не будет, и снова зашевелил губами.

— Шишки разводящего у нас выбирали. Вот. И к Длинному присматривались. И оказали доверие. Показали темы.

— И?

— И Длинный стал... выбирать.

— Что?

— Ну.. или бабосы, или — должность.

— Пфф-ф-ф. — фыркнул наследник, и вылупился на стелу, — о как. Я чет упустил, Длинный, по ходу? Ну и?

— Что и? Он и уволился. — вздохнул блондин.

— Выбрал, короче! — взорвался хохотом Чашкин и толкнул рукой Фрица. Тонкие губы немца чуть тронулись.

— Это понятно. Ну а темы-то, что там за темы-то был? Нельзя поподробней?! Чего его испугало?

Беседа сошла на еще более интересную плоскость — почему он уволился. Да, это был любопытный вопрос...

— Да. — с облегчением сказал Павел, — начальники — друзья. Бабло вот-вот попрет. 

— Так и чего ж он свалил? 

«Да, отчего он свалил? — подумал Бурый

Пашка вздохнул, и бросил взгляд на холм.

— С козлом не ужился. 

«Козлом?! С каким еще козлом?!»

— Каким козлом? Где? У него один был враг, отец родной, — фыркнул Чашкин, мельком крутнувшись в сторону Бурого, — Короче, слушай. Полез он в ямы из мести, потому что предки не дали ему бабкину хату. А ушел от вас, потому что здоровь..

— Он... никогда не мстил, — слесарь тихо прошевелил пухлыми губами — он козлом встречаться не хотел... больше.

— У вас? В теплосетях.

Выдохшийся Пашка только кивнул.

Бурый сделал еще несколько шагов и присел между оград, словно поправляя обувь, потом вежливо кашлянул. Пашка заметил его, оправил собачку на молнии и вдруг продолжил громкой, неожиданной скороговоркой, от нетерпения сглатывая окончания слов, словно субтитры уже не пропадали, а бодро летели по краю горизонта, словно в подвале экрана. Он вернулся к началу разговора, где муссировалась тема вредности ям, соглашался, что ямы — погибель, и вдруг непонятным образом вывернул, что ямы вонючие — его блаженная земля! Остров сокровищ — вот что на самом деле ихние ямы! И Длинный два года торил тропу к сундуку мертвеца!

Да, Пашка не клял теплосети, но защищал! Яростно, насколько можно было представить охваченным страстью сивого флегму! Жадно, с фантазией, да еще с такой, что можно было в обморок от ее масштаба упасть. ( Не иначе, ему покойный в воздухе чертил письмена!) И мораль выводил: умные люди здесь круто поднимаются. Бывший начальник в хозяева рынка ушел. Другой подался в сенаторы. И вообще, кого не возьми, все шишки рядом с сетями пасутся. Как работорговцы возле африканцев масаи. 

— Конечно, если знаешь, как спи... дить, тебе везде хорошо, — философски изрекал Чашкин, разводя руки, — только причем тут Длинный?

— Да, — поднимал палец Пашка, — и у Длинного доля была.

— Да ладно. Какая?

— А вот. — начинал волноваться блондин, — Трубы. Старые — залатал, зарыл. Отчитался — что новые. Под землей. А новые — налево, и бабосы — раз — на карман.

Потом — работяг подрядить на работы.

— На себя. — добавил Толян.

— Ды. На себя. Левые бригады создать. Вот — и бизнес. А приписки?

Что же, и тут говорят о покойнике. Нет, это блажат о каком-то фартовом знакомом, сведущим в начальственных тайных аферах! Или...

— С губернатором — за ручку. Звонок — и на тему. И все сделано — и бабосы опять нефиговые. Потом опять звонок — администрация. Вызывают. Приезжает черная «волга»...

Да, это их раздолбай и балабол, в цивильных одежах коридоры высокие топтал, алмазные запонки в петельки просовывал и подвозился на черном полированном членовозе! А начальство местное в канавы прыгало и там строилось — а Длинный посматривал сверху надменно...

То есть это Длинный, оказывается, к моменту, когда пришла ему маза из сетей уходить — с шишками вовсю куролесил!

«Пашка очумел? Откуда он это выдумал?!»

А тема собирала в себя все новые и новые доказательства равнозначности длинновского теплого места — самотлорским месторождениям! Словно кучевое облако влагу — собирала и грозила обрушится ливнем!

Пашку — несло.

Чашкин, изумленный не менее, шало бубнил: а чего ж он уволился? А чего...

Бурый вдруг догадался: «Да Пашка ж новых русских на понт берет, ах, молодчага! Обиделся за канавы, во как! Что жа, и правильно»...

«Дорожи своим местом, лопата! — на ум пришло, как ухмылялся Космосу, чумазому, в солидоле, вылезшему из подвала пятиэтажки, где был потоп.

А чего он уволился — нет тут загадок. Заболели ноги, вот и списался. Лучше б правда, дознались, зачем в ямы полез. На рынке ведь перло, чего он прыгнул в грязюку?».

Еще раз кашлянул, подошел к могилке. Аккуратно ступая «казаками» по скользкой травке, кружным образом, тихо пристыковался. Сказание об Иване вертелось на языке, и готово было сорваться, но он решил не спешить. На ум вдруг явилось то, чем заканчивалось женькино подражательное кривляние; Длинный в конце аттракциона облокачивался на стул, хохлился, что тот немец, выдавливал сострым кадыком второй подбородок и басил: «Что ж, Рус-иван, ты настоящий солдат, и я тоже солдат, и уважаю достойных противников» — выпивал стопку, вскакивал — падал обратно на стул, показывал на ряд пустых стаканюк и глухо выдыхал: «всем по-оровну, б... ди, говна не жалко!».

«Поровну!»

Поровну нельзя.

В досаде закусил губу. 

А спор тем временем принял нешуточные обороты. Пашкина воспитательная блажь завершилась, и правильно заговорили, зачем Длинный в ямы подался. И, как водится, когда спорщики на сто процентов убеждены в своей правоте, каждый теперь вещал не слыша другого.

— Длинный вкалывать на дядю никогда не хотел. На рынке он работал на себя, как и надо, — Чашкин нагибался к могиле, подбирал кусок сала с хлебом, после чего бесцеремонно втискивался между Бурым и надгробием, вынуждая отступать того на середку. — В любой конторе: ты начальник, я дурак. Говорю, надоели колготки с трусами, давай продуктовкой займемся. Хотя гемора больше — сертификаты-фуяты, зато базы все здесь, — Чашкин смахнул влагу над губой, спрятал платочек, — А Длинный нет, хочу новых впечатлений. А потом бабка померла, он на родаков гнев затаил.

— Он мудро к нам устроился, — рассуждал в ответ успокоившийся Павел, поддерживаемый одобрительными кивками коллег. — Сначала все разведал. Говорил, вот, у вас «аварийка» есть. Блатная лежка, вообще. Чистота. Есть левые бригады. Там лавэ. Контора. Там должности. Расти — не хочу. 

— А что мы разбежались, так то чисто его заскок. — рубил ладонью Чашкин, — да, терки были с реализаторами, жаловались, что я выручку в казино спускаю.

— А не спускал? — приподнимал тонкие брови Фриц, глубоко пряча руки в карманы, — клевещут завистники?

— Не в том дело. — утомленно отвечал Чашкин, втягивая в себя по-курильщицки полные щеки, — Он же на их сторону вставал, на хера-то. Типа, мне, хозяину, выговаривал: плати как договорились. А договорились за процент — ага! А когда прибыль в день как за месяц?! А так-то мы не договаривались! Я объясняю, они — на-емники им нельзя платить с куша. Запрещено по бизнесу, понимаешь? Куш — для лохов замануха. Потому что все его хотят сорвать и гулять, дай им куш, возьмут — спасибо не скажут, а ты — человека ищи. Объясняю, потому и должны быть потолки для наемников. И не хер за них лезть! А у Длинного все по демократии! Равноправие! Ну.. А я изымал излишек, ну и заодно казино поднимал. Короче, это деловые моменты, — Чашкин бесцеремонно забирал от ног Фрица бутылку нарзана, делал смачный глоток, вытирал губы, — и потом, я и выигрывал иногда.

— И даже бабки возвращал в кассу, — иронизировал Фриц.

— А то! Конечно...

Спор продолжился.

Павел начал напирать на продуманность Длинного: «Он был проша-аренный», как он вежливо общался с начальством — связи на будущее налаживал. Продуманные шаги — это он

«Чего-чего? — удивился Бурый, — продуманные?!» «да, да, неслучайные» — отвечал его мыслям Павел, вихляя ладонью, словно та была рыбой жерех, лавирующая в речной протоке. И резюмировал совершенно для Бурого странно:

— Длинный приход свой спла-ни-ровал еще за год. А так — узнавал.

— Да ладно? — оторвался, наконец, от своих выводов Чашкин. Павел смахнул с глаз чуб:

— Да. Потому что — карьера. Он делал — карь-е-ру.

— Кто?! Длинный?! 

— Да.

— Карьеру?

— Да.

— Какую? Каналию чинить олигархам?! — заржал Чашкин и обернулся на Фрица.

— А что, если на яхте, то можно, — буднично промолвил Фриц, — лигарху пику в бок, черный флаг на мачту и пиратствовать.

— Нет, я бы своего олигарха утопил, — широко улыбнулся Толян. — а череп бы на семейниках козла нарисовал. Прямо с ним на мачту их и повесил.

У Бурого тоже были семейники. Он всегда ходил в семейных трусах, опускающихся почти до колен. И все над ними смеялись. Да даже устали смеяться. Но почему он должен был быть тем, прошлым достославным козлом? Нет, это абсурд. И Бурый даже не взволновался, хотя предложенная картина висельника в черных семейниках была леденящей.

— Где мы и где яхты. — отмахнулся неромантический наследник, — Там своих хватает чинильщиков. Я говорю, ему папашу захотелось ославить за жадность, Что бабкину хату не дал. Длинный думал, хату уступят, где он детство провел, а родичи жильцов заселили. А ему сказали, что он все получит, когда за ум возьмется. А сейчас, типа, живи у нас. Вот он и забычил. И с рынка в ямы полез, папаше на страх.