СВОЙ МОСТ

— Слющай, нащальник, ты зачем такой злой, а? Знаещь, как мудрые люди говорят? Кто будет рай идти, будет тонкий мост гулять. Один волосок конский. Каждый мешок с грехами понесет, аллаху на суд. Только щестный человек, добрый человек мост пройдет.

Талгат останавливается и резко поворачивается к водителю. 

— Мне вернуться? Я тебя сейчас за превышение отпускаю. А мог бы и квиток выписать. И ты у нас лишнюю неделю потеряешь. А на суде могут и совсем прав лишить. Как дальше поедешь? 

Маленький, уже в начале лета дочерна загоревший узбек начинает пятиться к машине. 

— Я, думаешь, по машине не вижу, как ты ездишь? Как ты за машиной следишь? Да отправь запрос — тебя за решетку садить надо, а не прав лишать. Ты же права за полтонны дынь купил, не так? Ты же эти дыни прямо на штрафстоянке и сгноишь. Тебе же голый расчет — мне злому заплатить полтинник, чем все потерять, когда я добрый. 

— Защем так говорищь, нащальник. Ты — хорощий, я — хорощий. Алимжан просто дальше поедет, не ругайся. 

— Вот и я говорю: чем раньше ты от меня уедешь, тем больше у тебя шансов до места доехать. 

Дверца КамАЗа визгливо хлюпает, недовольно урчащий грузовик взревывает и, пустив на инспектора струю сизого дыма, вытягивает длинномер с обочины на согревающееся под утренним солнцем дорожное полотно. Талгат успевает услышать из уходящей машины: «Ой, нащальник, жадный нащальник. Сапсем собака нащальник». Старшина смеется и кричит на прощанье, не очень-то надеясь, что за ревом удаляющегося грузовика водитель его услышит: «И тебе тем же концом по тому же месту!» Потом поворачивается и, не забывая оглядываться на сворачивающую за ближайший колок асфальтовую ленту, идет к машине. 

Сергей, напарник — тоже старшина, только на пару пудов и десяток лет старше, открывает ему дверь — руки у Талгата заняты. В каждой — по отборной, в обхвате сантиметров по семьдесят, дыне. 

— Ну, Талгат, ты волшебник. 

— Да брось, Серега. Наши-то все про этот поворот знают, а проезжие, даже кто постоянно мотается, нет-нет да забывают. А скорость превышать никому нельзя — сам наши дороги знаешь, любой поворот может стать последним. И лучше это буду я, чем брошенный Беларусь. 

Талгат кидает одну дыньку на заднее сиденье, щелкает второй по шершавому, изрезанному морщинками боку жестким прокуренным ногтем: 

— Зато посмотри, что нам попалось. Настоящие, чарджоуские. Я там служил, разбираюсь. Дети рады будут. Сейчас их в холодильник бросить, а днем можно даже и не обедать. Вот такую дыньку съел, чайничек чаю выпил — и под чинару. Сколько помню, на базаре в Самарканде под чинарой после обеда деды штабелями лежат. 

Сергей хохочет: 

— А местный пэпээсник берет ишака, складывает их всех в арбу, и так — штабелями — свозит в местный трезвяк. Хоть бы подпрыгивал, когда пули отливаешь. Садись давай, рули. Ночная закончилась, пора в отдел ехать. 

— Где праведный господин майор прочитает нам проповедь и отправит на очередное задание. Патрулировать до конца смены по улицам города с перерывами на доклад, обед, сдачу оружия и очередную проповедь. 

— Видишь, сам все знаешь. Давай-давай, топни по педальке.

Старенькая шестерка разворачивается почти на месте и резво ускоряется в сторону города. 

— Кстати, Талгат, сколько мы ночью накосили? Заскочим домой после управления, а то жене в магазин уже идти не с чем, вчера мне весь хребет перепилила — где деньги, где деньги. Будто не знает, что до зарплаты еще неделя. 

— Завезем, без проблем. Штук по пять получиться должно. Хватит? Или тебе занять? У моей еще заначка не кончилась. 

— Не. Пока не надо. Но, по-любому, спасибо, если нужно будет, я скажу. 

* * * 

— Товарищ майор. Всю ночь за баранкой. Две аварии, семь квитанций. А вы опять на трассу посылаете. 

— Разговорчики, старшина. Детей везут, сам понимать должен. Я же не назло — только голый расчет. Полтораста туда, полтораста назад. Три сотни верст. На обратном пути колонну сопровождать не надо, первый заезд только, назад дети не едут. Восемь автобусов — двести пятьдесят душ. В девять тридцать выдвигаются. Ты пойдешь за старшего. Трасса знакомая, опыт есть. Новичков с тобой пошлю замыкающими, чтобы дорогу понюхали. Их, что ли, мне головным экипажем посылать? 

— Слушаюсь, товарищ майор. Может, отгул хоть нарисуете? 

— Я тебе, старшина, нарисую. Просвет в лычке нарисую. Хочешь? 

— Никак нет, товарищ майор. 

— Вот, то-то. Пойдем к карте, по трассе пробежимся. На тридцатом километре ремонт завершили, там асфальт свежий будет. Смотри, Талгат, аккуратнее. Наверняка у кого-нибудь в заднице свербит в Шумахера поиграть. Матюгальник не выключай, сирену погромче. На семидесятом километре — мост над оврагом. Там заезд неудобный, поэтому скорость сбросите. Километров до сорока, больше не надо. На девяностом сосновый лес пойдет, можешь разрешить остановку. Там кемпинг старый с родничком. К этому времени часа полтора пройдет, как раз дети ноги разомнут. Скорость держи обычную. Сам впереди, скорую и пожарку — в конец колонны. На автобусах знаки проверить, на Огнетушителе и Аптечке маячки включить, сирены не включать. 

— Понятно. Михалыч, не первый раз. Все путем будет. 

* * * 

— До семидесятого километра колонна идет на шестидесяти. Дистанция между машинами — восемьдесят метров. Овраг проходим на сорока, потом, когда на взгорок поднимемся, опять подымаем скорость до шестидесяти. На девяностом, у родничка, стоянка пятнадцать минут. Время прибытия в лагерь ориентировочно двенадцать пятнадцать. Ну, плюс-минус десять минут. Автобусы проверить, выезжаем ровно в половину. 

* * * 

Шуршат колеса по горячему асфальту, из полуоткрытых окон задувает в салон свежий, пропитанный дурманящими запахами теплой степи ветерок. От глубокого оврага, вдоль которого сейчас тянется колонна, явно несет тиной и еще чем-то неуловимым, то ли прохладой струящейся воды, то ли свежим запахом теней под рогозом. 

— Талгат, мы до вечера обернемся точно? 

— Серег, ты чего? Считать разучился? Шестьдесят километров в час, полторы сотни верст — два с половиной часа туда. Там перекусим и в час выедем обратно. Полтора часа назад — стольник-то наша старушка вытянет? В три часа будем дома. Михалыч разрешил на этом смену закончить. Там и дынька в холодильнике как раз подойдет. Представляешь, холодненькая — сок еще течет, но уже тянется. Кайф. Режешь ее ножом...

— Э-э, козел! Талгат, смотри, что он творит, — перебивает напарника Серега, по привычке врубая сирену. 

Талгат автоматически поворачивает голову к напарнику, в то же время скашивая глаза вперед. По встречке на мост с крутого яра срывается на порядочной скорости седельный МАЗ, и старшина успевает понять, что ни времени, ни места на остановку колонны уже не остается. МАЗ вылетает на мост слишком быстро, чтобы остаться на своей полосе, а значит, через какие-то секунды прямо на мосту эта многотонная железяка будет таранить головной автобус. И еще за несколько секунд в шевелящуюся кучу горящего металла въедут остальные автобусы, и дай бог, если последние успеют затормозить. И в горячей каше, которая рухнет с мостика в глубокий овраг, ни пожарники, ни врачи не смогут даже отделить металл от детей. Талгат даже не успевает понять, что именно он собирается сделать, когда нога уже до упора вдавливает педаль газа, а руки начинают выворачивать руль к разделительной полосе. Он успевает удивиться своему спокойствию и точности расчета, когда тонна его шестерки подбивает МАЗ под переднее правое колесо прямо на сплошной. Левую сторону грузовика подкидывает, и седельник отбрасывается к перилам моста, Талгат слышит, как справа начинает кричать Серега, видит, как капот жигуля плющится и складывается гармошкой под тяжелым носом грузовика, как кабина грузовика раскладывается и бьет сверху по салону машины. Время начинает останавливаться, и Талгат видит, как неторопливо прижимает его к сиденью приборной панелью, как складывается рулевая колонка и ломается рулевое колесо, обеими концами широкой дуги проламывая Талгату ребра. Шестерку разворачивает и начинает тянуть к перилам вслед за МАЗом. Лобовуха, пошедшая разводами частых трещин, вылетает под колеса головному автобусу, и последнее, что успевает еще увидеть старшина — это проезжающий по все-таки отвоеванной свободной полосе головной автобус и белое лицо с широко открытыми испуганными глазами, прижавшееся к стеклу. Талгат пытается даже улыбнуться малышу, понимая в то же время, что это все остается в прошлой жизни. 

В той, где он все же успел пройти свой мост.