Длинный и небо. 4

Озноб прошел по спине.

«Да умер он, а не ушел в путешествие. В гробу он лежал потемневший, тронутый тлением. Нашли его озябшим давно. Тоже вот непонятно. Или папа не видел, что сын его помер? И диагноз был смертный — острый флеботромбоз... Опять жа, обряды произведены, закрыта для него планета Земля. А говорил я с ним в шутку. Помогать-то мне некому. Лягу во цвете лет у могилы дружка! Слыхал?! Ежели план не сварганю, убьют. Помогай мне, братишка! — Бурый также внезапно повеселел. 

По лицу стеганул холодный порыв. Мастер перешагнул через полусгнившую березу, и тут за ним приземлилась большая черная ворона. Владимир задержал ногу в воздухе, ожидая ее действий, но та попрыгала между пирамидкой и глинистым холмиком, и снова вверх подалась — метров тридцать пролетела, опустилась за Фрицем.. 

Под ногой хрустнула ветка.

«Путешествие, связь. Чушь! Нету его! — внезапно мозг покоробило от глупой мнительности. — На себя надо надеяться. Да на водку, черт ее побери!»

Поправил кепку, коротко бросил взгляд к облакам, ускорил шаг.

Небо было низкое. Темные облака едва не задевали верхушки берез, над ними кучевые белые табуны протаптывали остатки синей травы неба. Желтые лучи обдавали граненые плиты надгробий, и они блестели все разом, словно снасти у корабля. В профиль же по отдельности казалось длинными перископами. Словно выдвинув их из глубин, мертвецы в одиночных деревянных подлодках готовились заползти на вершину.

Стела друга сутулилась у подножья. Черный гранит был изломан посередине — что напоминало фигуру вечно клюющего при походке хозяина. И сам покойный тоже присутствовал — гравер искусно перевел на гранит неизвестную друзьям фотографию. На стеле, черно-белым манером изобразился высокий брюнет, худой, с грушевидным лицом и модной прической «крысиный хвост» (когда угловатая стрелка волос падает с затылка на шею). В джинсовом костюме он сидел на неизвестном парапете, опершись за спиной руками, и весело щурился на пришедших гостей.

Могила была на месте. Бурый почувствовал облегчение..

За два года нахоронили изрядно — прежде порожний крутой склон теперь был густо усеян каменными и чугунными плитами. И у Длинного появились соседи — справа два больших и одно маленькое надгробие.

— Семья разбилась на трассе, под фуру залетели, — Фриц качнул обритой головой — муж, жена, шестилетний ребенок.

Слева — песчаный холм с засушенными венками. Без могильной плиты, просто холмик.

Там упокоился тележурналист. При жизни он поднялся от внештатника до ведущего передачи о местном криминале. Держался он с блатными воротилами запанибрата, развязно озвучивал произносимые шепотом имена, выдвигал оригинальные версии громких заказняков. Потом он и сам пропал. А через полгода в лесополосе нашли труп, обглоданный собаками. Хоронили журналиста с большой помпой, однако пишущий люд не был до конца уверен — он ли это. Ходили слухи, что смерть инсценирована. Мол, на самом деле он скрылся от мафии. Народ озирался, пожимал плечами, кивал на жухлые венки, и делал вывод, что за могилой не ухаживают. Ведь у него осталась мать — могла бы посмотреть. А не убирает мусор, значит, не смотрит. Либо журналист жив, либо мать в смерть не верит.

Кто был впереди — уже никто не знал.

***

Фамильярно похлопывая стелу по боку, словно по плечу, друзья окружили могилу. Толян достал из пакета белую, выгоревшую армейскую панаму, и с наслаждением ее натянул. Черную шапочку спрятал за пазуху. Это послужило как бы отмашкой: парни размотали хотули, и, невольно соревнуясь, начали выставлять на плиту принесенный багаж: белые пластиковые тарелки, копченые колбаски, сало с розовыми прожилками, копченую грудинку, лук, редиску, поздние пожелтевшие огурцы, похожие на малокалиберные снаряды, жареные куриные ножки. С мелодичным звяком нацелилась в небо с батарея «Столичной». Кто-то достал листья салата, другой вытащил кастрюлю с вареной «синеглазкой», один посапывал в предвкушении, выкладывая ломтики сала, другой резал овощи и раскупоривал шипящий запивон. Быстро мелькали руки, опустошались и выбрасывались пакеты — Бурый толком и не различал, чье в чем участие — да и вообще, он был изумлен, унижен, обескуражен! На работе и сухарь, и столетняя ириска в почетных закусках гремели! А уж если дичка кто догадывался подобрать на аллее, под бомжующей яблонькой, то вечерний стол вообще обращался в ломовой достархан! И старые, паленые шпроты Бурый мыслил существенным вкладом! Значительным и весомым! А теперь он как бы и жмот... Но куда ж им столько еды, ведь сожрут жа — хрен окосеют? Да, с такой дачки опьянеть не удастся ни в жизнь! А, можа, того и хотят? У них глотки луженые, а он-то хоп-хоп — и скиснет. Тут и с допросом пристанут...

От внезапной догадки на лбу выступил пот.

Фриц достал из черной кожзамовской сумки бутылку нарзана, скрутил крышку, сделал глоток, поставил между кроссовок и перестал участвовать в суете, хотя совдеповской, обтянутой стропами, сумке еще что-то оставалось. Пашка перегнулся через могилу, вытащил из нее белую кишку пластиковых стаканов, разделил на две части. Одну расставил на плите, вторую, предварительно поджав, сунул под охряные бархатцы в изножие стелы. Чашкин по-варварски, вызывав болезненный вздох Фрица, отодрал щербатиной золотистую жесть пробки и завихлял бутылкой над жерлами. Наплюхав, потянул руку к цветочкам, но увидев сплюснутую гофру, захлопал ресницами.

— А чего покойному стакан не поставил?

— А это что? — Павел ткнул на сборку стаканов.

Юрка скривился и качнул бутылкой:

— Сразу пять штук?

— Длинный не любил дряблые сиськи. 

— Уши спаниэля! — радостно пискнул Бурый. Никто не поддержал, не улыбнулся.

— ....Всегда усиливал до прочности грибатого, — докряхтел фразу Павел.

— Чавой-то-то не помню этой традиции,

— А вот была. — сварливо ответил Павел.

— Мы из горла водку жрали, — наследник довольно хохотнул. 

— А в канавах у нас — дезинфекция, и всегда — стаканЫ. — пробубнил Павел, смахнув с лица светлую прядь.

Чашкин снова хмыкнул. Поставил порожнюю бутылку за стелу, потянулся к пакету за новой...

«Будто бы он не выпил бы с мягкого. Бухал он отовсюду, откуда текло» — машинально отметил бригадир. Перевел взгляд на щуплого воробья Космоса. Тот ковырялся в зеленом подсумке, выуживая казенные треугольники ржаного хлеба. Похоже, трофей был из ведомственной столовой, где на столах старые скатерти, а порционное жито черствеет в корзинках. Дольки в тесный мешок были всунуты торопливо, плотной нарезкой. «А почему у него только хлеб? — тут же спросил себя Бурый, и радостно ответил — А потому что живет без жены. И этим дятлам тоже женки еды напихали, решили, что закусь градус скрадет! Ну да, во жа дуры. Надейтеся, ха!»

Владимир воспрял духом, присел на корточки, вытащил из кармана куртки консервы, надставил блестящее жало ножа на диск, хряпнул по торцу, описал лезвием круг, отогнул — на солнце заиграл золотой рыбий патронташ. Незаметно по борту размазал капельки масла — этикетка сразу некрасиво потемнела, топя в черноте мелкий шрифт с датой производства; степенно оторвал от серого рулона ленту и промокнул пальцы салфеткой. Поднял лицо к Павлу, кивнул на белеющий за стелой пакет, на котором стояла пустая бутыль: «Срань туда жа?» Пашка сделал вид, что не слышит. Бурый привстал, зашел за стелу, положил использованную бумажку в пакет, и пригнувшись, незаметно осмотрел свой взнос с нейтрального ракурса: банка блестела важно и победно. В сравнении с космосовским вкладом куда как солидней. Ну, все же поболе, чем у некоторых! И, потом, цвет что надо, поносный — эдакую склизь в руки никто не возьмет! Не поймет, что просрочка...

Космос тем временем начал выкладывать на плиту серебряные кирпичики плавленых сырков: один, два, три, четыре... Теперь его горка стала значительней.

Бурый отвел взгляд и покашлял.

Наконец, торжественно подняли бокалы. Коллектив торжественно замолчал. Бурый подобрался, готовясь начать и тут Чашкин айкнул — «Длинного забыли», — и потянулся початой бутылью, раздвигая горлышком рыжие бархатцы. Наполнил гофрированный стакан. — Прости, Жека, на. И закусь, конечно. — положил на края треугольник хлеба. — Теперь порядок. Ну что, Евгений? — он склонил голову на бок и покачивая ей, протянул к изображению жмень со стаканом, — Мастило тебе в жизни как никому — и хер с полноги и папа блатной... да...«Куда он полез?! Мое жа начало! Я же всегда начинал!» Тут тамада замешкался, проводя пальцем над верхней губой, куда набежала влага из носа — и, воспользовавшись моментом, Бурый беспардонно завопил:

— А вот здоровье ты не думал, а без здоровья куда?! На масти одной жизня не катит! пустишь момент — и здравствуй, седьмой километр! — резко выдохнул в сторону: х-ху! — поднес стаканчик к губам. Заметил долгожданные изумленные взгляды слесарей и прикрикнул шутливо — ну что вылупились, другана ж помянаю! — и с замиранием сердца влил стопку в горло. Зелье провалилась, протапливая внутренности, и сразу начались колики в правом боку. «Пошла в разрыв печенка, пошла, родимая! — затосковал мастер, одновременно поглядывая на бригаду, — Ну, вступайте уж, бухарики, слухаю ваши восторги.»

Овал стаканчиков взлетел, замер над глотками, опустился

— Даже два папы у него было, — тихо сказал Павел, опустив глаза.

— Да, согласен, — согласился Чашкин, поправив пальцами нагрудный кармашек, достал неожиданно чистый, белый платочек и смахнул с верхней губы предательскую влагу.

— Коньюктивит проклятый. У наших мамок койки в ротдоме рядом стояли. Моя нас обоих выкармливала. У его мамки что-то там барахлило, в сосках.

— И вы были с рождения молочные братья, — промолвил Павел, уже слышавший эту историю.

— Ага, — Чашкин затолкал платочек в карман, — только ему бы заместо своих двоих, одного моего папашу поставить, когда снег зимой, да и то подумаю — я бы посмотрел на его борзоту. Как от бизнесов отказываться, капитал херить...

— Твой папа тоже не бедный, — качнулся с ноги на ногу Толян, 

— Да он один из самых тут буратин, мне-то что толку? А тебе все на блюдечке. И вот я смотрю на тебя и думаю, слухай, Длинный, можа, нас с тобой в ротдоме попутали?- произнеся коронный заход, Чашкин весело подмигнул стеле, повернулся к собратьям, качнул стаканом и влил его в горло. 

Окружающие повторили дао памяти. Потом составили строем белые жерла и подняли глаза на тамаду. 

— Вот так. Все шансы проссал. А под занавес вообще в канавы залез. — Чашкин покачал в стакане водку, взболтнул, сделав маленький водоворот, — там ты и сгнил. 

— Вот и я ж о том жа! Тебе бы к отцу в наследники, а ты к нам в ямы подался, простым слесарем! — снова вскричал Бурый, не дождавшийся восторгов, и тут же осекся — «зачем ты ляпнул «простым»? — торопясь, звонко щелкнул пальцами по горлу, — а у нас-то куда без этого дела?! Никак! Но только ж меру знать надо! 

Глянул на слесарей. 

Бригада смотрела кто куда.

Довыл:

— А ты меры не знал! Я как свою превысил — все. Мучаюсь, во сне ее вижу, проклятую, а держу меру! Но сегодня — он плавно прижал пятерню к душе — сегодня вот ради памяти твоей — возьму жа и согряшу. 

Третью порцию дул медленно. Кряхтел, посматривая над стаканом, бок ладонью прихватывая. Но слесаря общались со змием, думая о близком себе. Не о буровском.

Каждый пялился на свое дно.

Чашкин разлил новую дозу.

Употребили.

Бурый бесился, взывая к сочувствию.

И не слышали.

Пили уж пятую, опять ожидал.

И — напрасно.

Шестую впитал — уже страстно надеясь... да тут помин взял паузу. Начались шепотки, шушуканья, междусобойчики... Фриц поставил в ноги бутылку «Нарзана» и начал потряхивать черным слайдером, наслаждаясь щелчком верхней блестящей панельки. Чашкин на своем мобильнике запустил порнографический сюжет, попеременно подсовывая его то на всеобщее обозрение, то поворачивая одному Фрицу — Бурый краем глаза увидал трясущиеся на мужском половом органе черное жирное тело... Толян, подняв мохнатые брови, отрешенно смотрел на галок, прыгающих по соседним оградкам. Космос крутился по-воробьиному, ловя взгляды соседей, и выразительно царапал ногтем звездно-полосатый флаг на подсумке — там что-то позвякивало. А Пашка добряк Пашка, друг лепший, что даже злейшему врагу найдет оправдание! — скромно присел на корточки, и что-то меланхолически над едой выискивал. И не было сочувствия в пашкином взгляде. Вообще никакого. Одна синева на радужке.

Подул ветер, забираясь в незатянутые кулиски штормовки. По хребту побежали мурашки. Тут же, словно вызванные ими, в животе начали легкие колики...

Потом из тучи на миг выглянуло солнце...

И внезапно, вдруг, как снег на голову — разом, как водопад — а Бурого обрушилось кошмарное осознание неминуемой провальности его гениальной затеи! Именно здесь, в звонкой сельской пустоте среди тысяч могил, стало вдруг отчетливо ясно, какого он свалял дурака! Дела обстояли вообще по-другому! Не верил никто, что он Длинного видел! Никто! И плевать им было на раскодирование! Собрались они только для предьяв и его опущения, вот для чего! И свидетелей нет, и защищать его некому — Фриц и Чашкин, в ту же дуду с ними дуют!

«Это же надо, своими собственными руками себя на казню привел! Вот оно, последнее, что он видит на земле!»

..И тут же на пейзаж навелась необычная резкость. Каждый бугорок, холмик, крест, пирамидка и трапеция со звездой обрисовались отчетливо. Высокий холм с памятниками, словно гвоздями голова демона из фильма «восставшие из ада» — целиком охватился. Небо над ним. Облака — в замершем хороводе снеговиков. А напротив холма — зубчатый косогор с желтым обвалившимся склоном, утыканный подлеском березняка и незримым отсюда обрывом, под которым глухо гудело шоссе. Там шли машины. Там ревело спасение...

И все таки — небо, не сводился с него алчущий эмпатии взгляд! Плескалась звонкая синь так безопасно, так хорошо! И ПРЕДЕЛЬНО стал ясен мертвый дружок, целен в своей ипохондрии: не сам он сгинул под землю! Направляло его что-то! Гнало отсель нестерпимо! По факту — и вытолкнуло. 

Бурый облизал губы, обвел взглядом могильную плиту, словно пытаясь найти то, что выискивал Пашка — ничего не нашел, зато вспомнил любимый длинновский тост: засыпать на мягкой подруге, а просыпаться под банкетным столом. «Во и получается аккурат под “банкетный стол” закатился, — Владимир поежился, глядя на яства и пустые стаканы, — Можа, уже проснулся — сколько раз его окликали»

Вдруг представилось, что Длинный бьется сейчас «под столом» в тесном ящике, разбуженный ими, пытается наверх вылезти, крышку снять и его замутило. Облизал губы, отступил — захрустела витая проволока — он нажал каблуком на остатки чужого венка. Уперся штанинами в мокрую оградку, зажмурясь, сделал тихую отмашку: «нормально», повернулся и аккуратно направился от «банкета» к холму. Острые набалдашники на оградках начали цеплять висящие борта куртки. Руки машинально обхватывали холодные серебристые поплавки.

Он сделал полукруг среди холмиков и оградок, шагах в десяти от спин бригадных и вдруг остановился. Зачем он сдвинулся с места? Испугался? Чего? Или возвращаться к могиле...

Зачем?

... Да затем, что лишь она, отполированная мраморная плита, вытянутая, с прямоугольной нишей под стеллой — ванночкой черной земли, где мерзли сейчас мокрые охряные бархатцы, под которой как ему почудилось, ожил покойный, вдруг показалась таинственной дверью, за которой и коридор, и выход, и спасение! И Длинный — там ждет! 

... плита вдруг откидывается вместе с едой, бригадные отпрыгивают в ужасе, а в черный прямоугольны проем, в атласной черной рубахе, вдруг вылезает дружок, песок на могилку поплевывая, Упирается локтями в края, словно в окопе и оскалится как французский актер Фернандель.: «Я, перцы, что-то не понял — а какого лешего вы тут без меня?! Почему не позвали?! Ну-ка, быстро штрафную!» — бледный Пашка укажет на стакан у подножья, а Длинный пожамкает его тонкими пальцами, ухмыльнется довольно — «до прочности грибатого усилили, молодцы, не забыли» жадно втянет водяру, а потом взбучку задаст: «Что же вы, добры молодцы, гуртом на Вовку наехали. Он же для всех старается! Вам что, охота с чужим мастером жить? Зачем его гасите?! Пейте лучше! Я разрешаю. Ху! Миру — мир!»

И выпьет. А потом скажет: «Солдату — дембель. Ну, ладно, мне пора. Дела! Адье!» и нырнет в могилу. И аккуратно, как люк, снизу закроет плиту. И для сабантуя это был бы лучший конец...

Позади раздалось:

— А соль где? Соль кто-нибудь взял?

Это, наконец, заговорил Павел. Никто не ответил.

— И как жрать? — повторил он

— А что тут жрать? Одна ботва! — хохотнул Толян.

— Во-во, — засмеялись все вслед.

— Белая смерть в столе у Брыка осталась, — втянув слюну, просвистел Космос.

«Не у Бурого — а у Брыка! Я не мастер для них!» — с горечью подумал мастер, тут же забыв о видении.

— А консервации... рас... солу нет. Соленых огурцов никто не взял?

Бурый опомнился и вытянул ладони к могиле.

— Так чеснок жа я принес, закусывайте, тожа остро!! Они вона, рядом со шпротами! Беритя!

— Нету рассола. — ворчливо ответил блондин, передвигая туда-сюда тарелки,. — Старую консервацию съели, а новую Татка брать запретила, — добавил с сарказмом, — Одна банка у ней уже лопнула....

Бурый уверенно зашагал прочь. Вскоре голоса затихли, а тропа пошла под уклон. Холм вблизи обнаружил незаметные выступы и террасы, скользкие пятна коричневой глины, блестевшие в траве почти отвесно — пришлось задирать колени и шагать кое-где прямо по холмикам, словно по лестнице И Бурый с обидой шел по ступеням, и то — он теперь сам словно дух незаметный.

Цельный час никто не окликнул, словно чисто коллега покойному!

Горько усмехнулся.

Желтое солнце вошло в зенит

На памятниках искрило.

Бурый шел, опережая подземных пловцов.

Небо приближалось навстречу.