Длинный и небо. 3

И тут же пришел на ум один из самых спорных моментов. Было это все на той же заливке фундамента. Все начиналось обычно. Пашку ожидали, банчик сметать готовились, рассыпали по чашам подорожников семечки... Граненые гильзы рядом сверкали, бутылка початая счастьем манила, на блестящей фольге — копченый судак.

Длинный Вовку хвалил за фантазию. Бурый на днях заехал в лагерь пионерский погибший: домики-скворечники, заросшие дорожки, каменные избы столовой, черные окна без стекол. С изоляторов на столбах провода смотаны. Похозяйствовали уже до него. Сняли все, до гвоздя.

Лишь на площадке для малышни остались лебеди, кошечки, крошечные избенки. И с одного такого он трофеем сорвал цветную фанерку с восточной красавицей — лицо как сердечко и колодцы-глаза! И купола душманские сзади. Ту дощечку Вова к козырьку сортира прибил, отчего дощатый клозет принял вид экзотический, не то храма, не то теремка, и нарек Бурый его — Шахразадой. И поход по нужде превратился в визит в гости к сказке. Даже Верке затея понравилась.

Да, какое лето стояло! Теплое, спокойное, светлое! Птицы, уставшие от полета, с надеждой смотрели на пригород дачный. Наделы зеленые с высоты лоскутами казались, сараи на них, бочки, поленницы, парники и теплицы — нигде и не сесть. А на заплатке его — один грандиозный чертеж стройплощадки! Фундамент коттеджа с одной стороны, бревна под сруб на другой, листы бывшей кровли навалом лежат — гараж из них сварит, — на третьей. Бурый вертит стакан, душой отдыхает, хозяйство взглядом обводит, воочию видит грядущее, и подсказок с того света не надо. Одно удручает, помощники — ужас, с ними каши не сваришь. Ан — не мастер, силком не припашешь.

И тут уток целая стая на них темным облаком с неба упала! Сотня черных филе, неощипанных крякв, среди яблок над соседским забором! Длинный как спица взлетел, начал на птиц полоумно кричать, руками размахивать, топать, а те лишь подпрыгивали, и по-буровскому участку лапотными инспекторами зашуровали. Потом лидер крякнул — все захлопали крыльями, тяжело загудели, ха-бах — и сорвались в небо всей стаей!

— Вот и слиняло наше филе, — остолбеневший хиппарь с минуту стоял неподвижно, глядя на Бурого. «вот вам и сказка»

А потом взял и признался, что сварного рассказ у него из ума не выходит. Накануне Космос банку спирта принес, заявив, что убрали заклятие. Больше ему говорить не опасно. Вторая война пришла без него. Он в ней не виновен. Он с батюшкой сверился и тот разрешил рассказать. Пусть больше над ним не смеются.

Над чем же?

Над верой. Над встречей с чертями.

Какими чертями?

Нормальными.

Да на каком теплопункте ты видел чертей? На четвертом, двенадцатом? В люке? На проспекте «Погибшего Слесаря»?

Да причем тут проспект?! — возмущался Серега, не могущий главное в жизни связно сказать, — я их в Мирном у старта видал, когда «Кобальт» пускали, в трех метрах, как вас!

А бригадные в хохот, и тут же вспомнили байки про январские грозы (ага, под Архангельском!), и облака цвета хаки и погони пары дежурных «Сухих» за тарелками разными в небе. Байки из «Мирного» давно были темой, но тут — ша, молчим! — свежачком потянуло. Переглянулись, пошарили закусь, сидушки забрали, на верхотуру полезли. Там место интимное в баньке, лучше нет для признаний.

«Прошлую войну я мог остановить, а про эту я слыхом не слыхал, и что дома взрывать будут — не ведал, — отрывисто и загадочно вещал растрепанный сварщик, часто и мелко крестясь, — а за ту я знал все: когда начнут, когда сдадут, а про эту вот — ни-че-го! Так что в этой я невиновен!»

Погоди-ка, а в старой какая-такая твоя прямая заслуга? Ты че, Дудай иль Басай?! Ой, токо Фрицу не попадись, он тебе припомнит грозненский штурм.

А Космос снова крестился, лакал разбодяженный спирт, словно львиную смелость, а когда раскраснелся, вскричал как петух на насесте, и все мигом захлопнул рты.

Короче, так было дело. Излюбленным развлечением у президента было в те годы приехать на стартовый комплекс. В недалеком от пуска лесочке поставить столы казенными силами и устроить пикник вместе с челядью, прямо под старт. Проводить в небо бочку с горючим, шампанским сделать салют, и уговорить, что с собой привезли. Выпить и съесть. Может, даже не все. На столе для служивых может, чего и оставить.

Космос намедни отстоял на площадке заправщика смену. В тулупе-техничке и меховой шапке, под которые все равно мороз от цистерн с кислородом до костей пробивал, плелся к старту, в паттерну к товарищам, чтобы вместе с командой принять после взлета на разводе поздравление от Гаранта. Рукопожатие Старика. По-медвежьи искренное и душевное..

Однако его с другими заправщиками, площадку в лесу послали мастырить: столы сколотить и на маковке холмика подлесок березовый срезать, что старт от столов заслонял. Ну, приказ есть приказ. Тук-тук — вот вам стол, хряп-хряп — вот и березки завалены... 

И вот здесь и случился счастливый залет! Ибо под рощицей свежей, десятилетней, свалка хламья оказалась! Бочки, канистры, гнилое тряпье, шины-покрышки, ржавые балки, о, мама! Нач. АХО прыгал по ним кенгуру, и волосы рвал под ушанкой. Березки посажены были, чтоб гадство укрыть! Специально посажены! Что же теперь? Нету времени хлам выносить, да и сил таких нету, а кавалькада из джипов с Первым лицом уже чешет по лесу!

Срочно накрыли позор маскировочной сетью, в два слоя.

Космос пил жадно, стакан за стаканом. Другие не пили. Внимали.

Маскировкой закрыли, доложились, а к смене уже не успели: Колонна стратегов пошла на позиции, «тополя», узлы связи, охрана в «Уралах». Мертвый час объявили в плесецких лесах. Судьба оказалась у сетки застрять. И тут он придумал вехи расставить под сетью — палки, рогатины — приподнять над хламьем, чтобы ног не ломая, в темноте пролезть до стола. Как стемнеет, к президентской поляне, на корточках тихо — раз-раз, и позырить халявку. Свита с помощниками после старта все не съедает, сразу в машины и за Первым лицом, на бетонку, личный состав поздравлять, а что не допьют — на столах оставляют, офицерам на радость. Когда снимают охранный периметр, так звездатые коршунами самобранку расхватывают, почище голодных солдат. А служивому что остается: лишь по травке высокой у бывших столов пошуршать, надеясь, что вдруг из руки монаршей бутылка свалилась, в лисохвост иль осоку. Команда прошлого старта нашла вот армянский коньяк! А тут есть шанс начисто офицеров уделать! Опередить! Под сеткой, как кончится дело! Значит, так будет. .

И снова пил Космос. И бусинки глаз с воробьиного личика глядели на стену, как на экран кинозала, где снова ожило прошлое. Где был он сначала в тулупе техническом, и мерз в испареньях цистерны. Где потом он в низинке, в лесу. окруженной пышными пихтами, соснами, из доски нумерованной стол для банкета сколачивал. Как под сеткой зеленой рогатины из тонких стволов расставлял. Как, гудя, улетала ракета за край облаков. И белой звездой чертила мысль человечества полог небесный.

Скоро весть пронеслась, что начальство на стартовый комплекс уехало. Охрана снята. Космос юркнул под сетку, взял пакеты, пополз возле вешек, один, в темноте, томясь, что и спичку зажечь невозможно, потому что в легких — азот-кислород, на метр к огню подойдешь — сразу вспыхнешь! Откуда же смесь? Да все испарения! Минус сто восемьдесят один градус температура жижки, пока ее в ступень перекачиваем!

— Не перебивай, — поправили Длинного из темноты, — а дальше-то что?

— Дух во мне был в тот момент — не людской, а азот-кислородный, с испарений заправских цистерн, — орал Космос, — я ж про это и говорю. Меня — не заме-тили.

Он прополз по холму сверху вниз до низины, где за лугом белели столы, и почти уже добрался до конца маскировки. Оставалась вылезти из-под сетки и пробежать метров тридцать по лугу, ховаясь за кустами на всякий случай от чьих-нибудь вздорных, начальственных глаз, и вдруг у самого края, в ее трафаретах увидал в полумраке голую парочку, что мочилась на сетку. Сначала подумал: «вот люди дают — минус один, чего они голые»? А как сблизился, глаза протирая, да еще привстал повыше на диск колеса, макушкой капрон приподняв, разглядел их в подробностях. Были они разного роста, говорили по-русски, но на задницах болталось у них что-то вроде мохнатых веревок, спины у них блестели, словно кремом намазанные, а лики были чертячьи, с пятачками и рожками, и изо ртов дым вылетал. И они о войне говорили, вот так. Заваруха мол скоро начнется, уже все готово. И о церкви, что одна спасти лишь способна.

Космос тут прослезился, глазки протер птичьей лапкой.

...что она лишь способна на чудо, если узнает. А как ей узнать?

— А потом меня рубануло, и я сознание потерял. Пытался забыть, потом решил, что привиделось. Откуда война? Кругом тишина, демократия, коммуняк усмирили. Уже успокоился, а в декабре вдруг бабах — Чечня и ввод войск. Я чуть с ума не сошел. Надо было в церкву писать, но у нас же режим? Даже письма просматривали...

Потом Космос озяб — залапал по робе ручонками, словно в ознобе, клюнул носом курносым и вбок завалился. Его сволокли на теплые трубы, чтобы во сне не упал с верхотуры, .кинули пару бушлатов. А Длинный остался на топчане — он в те дни на тепловом ночевал, зажег сигарету... и сразу... что-то подумав — о стену ее затушил.

 

И вот теперь он лежал возле ямы, залитой серым бетоном, ноги и руки раскинул буковкой икс. Бурый ковырял лопатой в целлофановой подстилке схватившийся раствор, затащил в сени два мешка неиспользованного цемента, сгреб лопатой в горку песок и снова прилег. Хиппарь с травинкой в зубах, к нему разворачивался.

— Панька сказочки слушает? 

— Ага, шархреЗадные! — вопил радостно Вовка.

— Классно придумал. Как ее к малышне допустили? — хвалил Длинный выдумку, и вдруг перешел на вчерашнее: врал Космос, что видел чертей или нет? 

— Что полагаешь? 

Бурый фыркнул. Плевал он на нечисть — здоровье важней.

Длинный поморщился. 

— А я ему верю. Вот и сказки об этом. Уже доказано, что сказки из жизни брались. Только не каждому они открывались, а лишь в уникальных моментах, — Длинный приподнимался, отбрасывал колоду в сторону, облокачивался на ладони, — Куда Федот-стрелец ходил по указу царя? — снова вставил в рот травинку.

— Удалой молодец? — хмыкнул Бурый, почесав затылок, — ходил не знаю куда!

— К мертвым, — заявил Длинный, — за ленточку. И я тоже хочу повторить его путь.

— Что повторить? — переставал улыбаться Бурый.

— На тот свет заглянуть. 

— Да леший тебя бери! — вскинулся Бурый, и даже привстал на локте, — ты что, помереть захотел? 

— Да нет, я на время. Так, с отцом повидаться. Там же есть все ответы. — рассудительно отвечал Длинный, улыбаясь и почесывая тонкими пальцами крылья носа, — а спросить до черта желаю. Или до ангела. Это же интересно. Только представь — Тот Мир — существует! Ну как! А? У тебя дух не захватывает?! Блин, а я до сих пор в себя не пришел. Это же можно с отцом повидаться. Бабку и деда найти. Почему не эвакуировались, когда немец пришел? Или понадеялись, что боши хирургов не тронут? Оба в гетто погибли. Стаса-папулю прабабка спасла, младенцем в Москву утащила, а эти остались. Молодые были, счастливые? Понять не могу. И вообще, чем мы хуже Федота?

Длинный болтал увлеченно, а Бурый ему изумлялся: Жека редко грузился идеями, от жизни оторванными. Хотя и трепался всегда, но лишь о случившемся. И действовал он, а не думал, только потом о залетах рассказывал. И сам над собою стебался, если серьезничать вышло. А тут — экий уверенный тон! И не байка, а план. А Длинный, слова подтверждая, уже на листке карандашиком выписывал схему похода: 

— Сила в чем? В духе. Нужно дух людской из себя вывести, это первое. Вот у Космоса он заменился на заправке ракеты, — мычал Длинный, тыча карандашом в лист блокнота, — а еще нужно знаковое место. Посмотри, что такое космодром?

Хиппарь с грушевидным лицом плотно сжал губы. Откинул за ухо длинную прядь, поелозил пальцами по футболке, дотянул чуть не до пупа.

Бурый лишь хлопал ресницами.

Длинный поморщился: Как ты не понял? Да на космодроме же небо с землею смыкаются! Тот мир и этот, секи! И на смычке миров они в основном и пасутся! Врубился? И получается что? А то, что черти сначала не поняли, что здесь человек. Не определили его, как живую материю. А потом у Сереги вышел ресурс от заправки, и он человеком попал в инфернал, да тут его и жахнуло и теперь он боли не чувствует.

Кстати, да. Темой Космоса то еще было, что он боли не ощущал с тамошних пор.

Долго они еще балакали. Бурый возражал, Длинный, как зачумленный, настаивал, приводил слова монаха Меркурия, у которого Космос служит в приходе, о чертячьих проделках и как они выглядят. Мол, нечисть в естественном виде никто не видал. Она любой может быть, в зависимости от задачи. И в итоге чего: сварной наш попал на тот свет, да бестолково попал. Ничего не узнал, кроме планов войны. Что скажешь? Может, вместе метнемся? Я все продумал, у меня и склянка имеется, и место есть на примете«.

Бурый, в изрядном подпитии, отмахивался: а я-то к чему?

«Как свидетель» — отвечал неугомонный хиппарь, нервно почесываясь.

«А как же идти? — вяло ответствовал Бурый, — мы ж там дороги не знаем, заблудимся»

«Вот именно! Так есть, кому встретить!»

«Кому?»

«Да Виктору, папе! Папа нас встретит. Все нам покажет и назад отведет. Что ты боишься?! Он мне обещал!»

Там у сортира хлопнула дверь. Вышел Пашка. А Бурый тогда подскочил и ушел к Шахразаде. Заморочил Длинный его.

А как вернулся, опять огорошился: оказалось, Длинный с отцом покойным на связи!

«Какой еще связи?!» — остолбенел мастер, еще не отошедший от предложения сходить на тот свет.

— Да типа пейджинговой: я сообщения посылаю и жду, как ответят, — опять напускал туман волосатик, покусывая фильтр белыми, крупными резцами. 

— И что ж, дожидаешься? — недоверчиво спрашивал Бурый.

Длинный хмыкал, кивал.

— То есть он наперед тебе события предсказывает? — недоверчиво говорил Бурый, вместе с тем желая услышать нечто из области экстрасенсорики, и даже приподнявшись над травкой, простер вперед руку:

— Он как бы летит над тобой и видит впереди твой жизненный путь?

— Да бог его знает, где он летит, — хмыкнул филонщик, — но я его чувствую, — Длинный прочистил горло, сплюнул, поднял с застывшей плюхи цемента стакан с лимонадом, отпил, — Чувствую его любовь. И сразу понятно, что он где-то... летит.

— Любовь-морковь, — Павел в расстегнутой рубахе, плюхнулся на траву и схватился за бутылку.

— А поскольку моя политика делать замеры...

— Или так — «залетать» — хмыкнул блондин, тщательно докапывая остатки водки в стаканы.

— Да, где можно крылья развернуть славному парню, то без батиных сигналов завал. Я тычусь в жизнь щупом, по принципу Ваньки-встаньки. Дурак может все — устроиться в ямы из бизнеса, послать на три буквы начальника. За речку сходить. И так далее. Папа только грустит, зачем это детство? Лучше делом займись! Я грю, каким, пап? Бабки срубать? Я же пробовал. Э! Кругом один мряк.

Длинный перекладывался на другой бок, менял локоть.

— Вот так. 

Бурый же требовал конкретный пример разговора. Иначе это просто бла-бла. Длинный, положив ступню на колено, так, что снова обнажились его сине-фиолетовые излучины на ноге, отвечал, похохатывая:

— Экий ты недоверчивый, Вова. Ну, вот смотри, когда с Чашкиным в Германию собирался, мне постоянно стучало в голову, что будет кидалово. Тук-тук, тук-тук. Закрываю глаза — слышу, открываю глаза — слышу. И, главное, какой же обман? Я даже больше получил, если по-честному рассуждать, и в загранку смотался, и немок пощупал — Длинный зевнул и отщелкнул к забору догоревший бычок.

— А в Печерске, пожалста, нате вам полтос за труды.

— «Тук-тук» — это от перепада давления бывает, — возразил Бурый, не поддавшись меланхолии друга, — Где он конкретно сказал про подставу?

Длинный надувал щеки и выпускал воздух. 

— Нигде. Просто чувство пришло, что к перьям на крыльях зажигалку подставили. А...- приятель махал рукой, видя озабоченные, скучные взгляды друзей, и снова терпеливо и нудно принимался повторять лишь себе самому понятные феньки, признаки, штуки, знаки, что то ли видятся, толи слышатся, то ли случаются, то ли нет. Но, главное, по версии Длинного они честно складываются в единое целое и дают на выходе вполне внятный сигнал. Понятный, правда, только ему.

— А я и отвечаю, спасибо за предупреждение. Я опять долбень. 

— Да это же ты сам себе это говоришь!!! — в досаде выкрикнул Бурый, не дождавшийся чуда, а Длинный лишь дернул плечами:

— Да-к я и есть он.

И словно разговаривать не о чем.

«Я и есть он».

А ровно через два месяца Длинный ушел.

А ровно через два месяца Длинный ушел.

Бурый перешагнул очередную оградку, наблюдая за троицей бригадных, те что-то тоже принялась обсуждать на фоне уходящего в гору холма. Космос в своем поповском балахоне направо указывал, Пашка, приглаживая поднимаемые ветром вихры — махал рукой дальше.

Потеряли могилку.

Хрустнули камешки.

«А можа, он в место свое то забрался, надышался с кислородной подушки и теперь путешествует? И могила его здесь исчезла? Ага» — Бурый фыркнул, поправил козырек своей кепки, — а что жа за место козырное было? Где ж он помер? Откуда его хоронили? Хоронили из морга...

Нет, там лишь отпевали. А хоронили

После отпевания бригадные поехали на Фрице на кладбище. А статный папа-профессор, рослый мужчина в черном кожаном плаще, в сильных очках, с дородным лицом и тяжелой, грушевидной челюстью, у которого всю процедуру по лицу танцевали желваки, вынес с несколькими студентами гроб, загрузил в катафалк, и они двинули в центр города. Во двор дворянской старинной трехэтажки с орлами у парадного, где квартиры в два этажа. К подъезду, где жил месяц Жека, чтобы «у дома родного» проститься. Вовка тоже на своей «девятке» увязался за ними. Приехали во двор, где уже иномарок было не счесть, как селедки въезд заполонили, занесли гроб под бельевые веревки на узком газоне, поставили на табуретки. Там, среди немного обескураженных ликов гостей, все крупных шишек, важный отец его речь произнес. Мол, дом этот и комнаты останутся вечно сыновние. О как!

К бригадным подошли Фриц и Чашкин. Остановились, заозирались среди могилок и памятников. 

«А Пашка позже обмолвился, Длинный помер не там, а в какой-то общаге. Или даже сарае. Или я что-то путаю? Ай, общага, сарай — тоже, тот еще космодром!».

И все же почувствовал какое-то холодное неуютство. Словно законы природы оставлены нынче — и все может быть — и исчезновенье погоста, и явление Призрака, и раскрытье могил, и трубный глас из небес, и скачки на трехголовой собаке Голой Блудницы, и...

Страстей нарассказывал Космос попьяни.