Сын

Из крематория Васька Полозов возвращался электричкой. Притулился в углу возле окна. Рядом с ним никто, конечно, не сел — дух от него шёл тяжёлый. Да и некому, в общем, было садиться, электричка из города ходила почти пустая: добрые-то люди на автобусах ездят, о машинах не говоря. А взял бы он автобусный билет, так не хватило бы на чекушку.

Глоток тяжело упал в желудок, защипало глаза. Васька глянул в окно, за которым с железным перестуком уносились от него белые заснеженные сосёнки.

Сквозняк рвал на полосы ветхое вагонное тепло, но Васька не чувствовал холода. Эх, мамка-мамка! Что я без тебя буду? Кто мне теперь борщику горячего нальёт? Да и сама-то ты, мамка, что хорошего в жизни видела? Сосед, говорила, мусор тебе под забор кидал… Убью тварюгу, — выпятил челюсть Васька и снова глотнул из бутылки, — кишки на уши намотаю. Будет знать. У-уу, сука! Мамка ты, мамка… Помнишь, как за покупками перед школой ехать — так на электричку тоже мы шли? Шило в попе, — говорила ты… Книжку мне читала…

Васька, и правда, ребёнком вертлявым рос, минуты не посидит. Поэтому Нина Игнатьевна брала книгу, читать в дороге. Специально ходила в библиотеку, просила, чтоб дали хорошую книгу, с приключениями. Да разве этого варнака книгой уймёшь? Знай вертится: то чая ему из термоса налей, то пирожок дай. Сказано, на обратный путь! Но Васька никогда до обратного пути дотерпеть не мог: я только один съем, мам! Да там ещё много останется!

И вот опять они едут вместе: Васька и мамка.

Он погладил через шершавую ткань хозяйственной сумки пузатый бок урны с прахом. Допил, что оставалось, и вскоре уснул, навалившись на стенку. Из угла рта потянулась липкая струйка.

Сумку его уже минут десять буравили водянистые близко посаженные глазки. Согнутая старушка, маленькая, худая, с крючковатым носом, перенеслась на скамью напротив, как лёгкий сухой лист. Зыркнула на алкаша этого — спит-поспит! Ну и сам виноват, что проспал своё барахлишко. А может, и не его это, может, кто другой забыл. Там, в сумке-то, добра, знать, не много — ну да нам всё сгодится. Вон, какой круглый бочок. Банка, может, с огурцами. Оно хорошо будет, огурчиков… И старушка, ухватив не своё, посеменила прочь.

Васька про сумку не вспомнил. Продрав глаза и вывалившись из вагона, нетвёрдо зашагал вдоль невидимой силовой линии, которые чуют одни только пьяницы да перелётные птицы. Линия вела его к дому матери.

Борща у мамки поем… Мамка борща нальёт… Виделась уже и тарелка, как мать ставит её на стол: белая тарелка, голубой ободок с небольшим сколом. В тарелке борщ — мясным духом исходит, пар от него. Хлеба ломоть. И лук-репка, на четвертинки порезанный, — как он, Васька, любит.

Такой лучок у матери! — сладкий.