Вожатый. Продолжение 7

11. Дом. А теперь, я вернусь. Блудный попугай… Садом и Гоморра. Общество проклятых карликов

Дома все казалось каким-то непривычным, как будто я в гостях у хороших знакомых у которых не был тысячу лет, а не в родных пенатах. Я долго ходил по комнатам и прикасался к привычным вещам. Трогал стены, брал любимые книги, часа два просидел на кухне, глядя в окно сквозь синие ажурные занавески с изображением бабочек, на ветру они трепетали как живые, точно также трепетало мое сердце или душа.

Я с трудом мог перейти дорогу без светофора, отвыкнув от стремительных потоков машин, уши резал шум, генерируемый большим городом и ужасающим скопищем человеков. Я останавливался, чтобы по — учительски — шикнуть на излишне шумящих, или конкретно матерящихся посреди улицы детей, и дети и взрослые смотрели на меня при этом как на сумасшедшего или — придурка.

А я ощущал свою неприкаянность, меня как будто вырвали из ставшей привычной среды и поместили в условия близкие к зоопарку.

Все так и было.

Почему зоопарк? — спрашиваешь ты.

А потому что в большом городе везде клетки, на каждом шагу. У каждого здесь своя клетка, многие носят ее с собой, у некоторых она не одна.

Наверное, поэтому, очень хотелось вернуться.

Но я был упрям:

Не вернулся. Что, мне там, делать? Там, тоже все стало чужим. Другие дети. Другие люди будут рядом, вместе смеяться, крутиться волчком. Переживать, грустить, идти сквозь бурю, видеть журавлей в небе и дорогу, которая по воде и там, на линии горизонта — сливается на грани вод с небесами и тонет в алом мареве заката, под спудом черного бархата, пронзенного колючими желтыми звездами, глядя на которые так хорошо мечтать.

Прошли сутки, вторые, и вот — нужно было выехать в шесть утра, чтобы успеть к началу последней осенней смены, но я проспал, а следующая электричка прибывала в окрестности лагеря «Ирень» лишь к десяти вечера, и добраться до лагеря получалось уже ближе к ночи.

Я вернулся на последней электричке, и без каких — либо приключений дотопал по готовящемуся к осенним листопадам, затаившемуся зверем в преддверии череды дождей, лесу, лишь в потемках, кутаясь в серый сумрак как плащ.

У ворот пионерлагеря маячила большая серая тень — Филин, с красной точкой — искрой в районе рта.

Филин курил сигарету:

— Вернулся, блудный попугай? — спросила задумчиво эта серая тень.

— Ага, — я пожал его правую, протянутую для приветствия ладонь, холодную как кусок льда.

— Шагай к Вотану, он у себя...

— Хорошо, — я помахал Филину, на прощание.

Позже, когда я рассказал Вотану, об этой встрече, тот удивился, сказав, что: Филин уволился пару дней тому назад и кажется, подался на историческую родину. А я не стал спорить.

Может, показалось.

*

Директор лагеря, снова, как и в прошлый раз — послал меня в баню. Не то, чтобы просто послал. Просто в бане по его уверенью находились две мои соседки на эту ночь, а завтра мне уже найдут постоянное жилье и подберут новый отряд.

Я долго топтался у входа в баню, вдыхая запахи пара, дыма и близкого леса. Пахло папоротником, хвоей и сосновой смолой, а еще, чем-то, неуловимым. Так пахнет близкая осень.

Зачем топтался?

Ну, стеснялся я, чего спрашиваешь то. Там девочки моются. Как я ворвусь. Прошло, наверное, с полчаса, а может и все сорок минут. Меня спас от бесцельного топтания кочегар Витя, исполняющий в лагере и обязанности хранителя бани, или просто — банщика:

— Хрена стоишь? — спросил он. — Заходь, тут все свои.

И действительно в бане были все — свои: фельдшер Геннадий, инструктор — Горшок, на пару с двумя нашими гусями, лагерными мачо — Олегом и Денисом. А с ними четыре незнакомых девчонки, в возрасте от семнадцати до двадцати с хвостиком на первый взгляд. Да, все они были совершенно голые, ну кое — где небрежно наброшено полотенчико, но скорее для виду, чем для того чтобы скрыть те самые отличия между мальчиками и девочками. Честно, я к такому не привык, и поэтому стою растерянно и молчу.

— Чего, — смеется Гена, — замер? Раздевайся! Сейчас еще Галина с Валей подвалят, выберешь сам, которая тебе поуютней будет.

Гуси тоже улыбаются, благожелательно. А Горшок уже пьяный в стельку, зря к нему привалилась та рыженькая, не будет ей толку.

— Мне того, — продолжаю смущаться я, — ключики от троечки, Вотан сказал там ночь перекантоваться.

Парочка блондинок сидящих рядышком с Олегом и Денисом нахмурились.

— Да ладно, — хлопнул по оголенной попе блондинку ту, что была справа от него Олег, — Дай ему ключики.

И уже мне:

— А ты Кирюха, брат, закинь шмотье и погуляй где — ни — будь, часика три, нам хватит. Да? — он обнимает свою блондинку. И я получаю свой ключ. Прямо тут. Интересно, где она его тут прятала то?

*

Тройка пустует, дети, почему то сюда еще не заехали, а вот вожатская занята. В ней по уверенью Вотана четыре койки, и две из них свободны: выбирай любую.

Но не все так просто, по факту, спальных места всего два, просто кровати сдвинуты вместе по две и на них разложены по четыре матраса — наперекрест, «рабочий трахадром», сказал бы мой приятель — известный пошляк — Медведь. По сути, он прав. Вокруг такой творческий беспорядок: фантики от конфет и блестяшки от шоколада на полу, в углу пустые бутылки и картонные пакеты из-под вина, на подоконнике подсыхает открытая банка сгущенки, тут же помада, тени и тушь, и распечатанная пачка презервативов. На дверцах шкафчиков и спинках кроватей висят женские трусы, лифчики и штук пять грязных футболок.

— Блин, попал. Я ищу чистый угол, чтобы кинуть туда свои вещи и отправляюсь гулять, «часика три» как видимо..., а лучше — четыре.

*

После пребывания в логове любовниц наших гусей, сразу хочется помыть руки с ног до головы и вычистить зубы. Не то, чтобы я такой святой — зануда, просто, стоящие там ароматы вовсе не похожи на запах любви и девичьей кельи, скорее так пахнет зоопарк, где ленивые уборщики не чистят клетки бедных животных.

Тьфу ты блин, опять мне эти клетки мерещатся!

Я обхожу свой лагерь дозором, он уже спит, только кое — где шорохи тихих разговоров, мелькают теплые огоньки редких уличных фонарей. Филина нет на посту, как будто действительно никто меня и не встречал. Нагулявшись вволю, по знакомым местам, я спустился к лестнице, ведущей к реке. Сто ступеней, крутых, деревянных и шатких, на этой старой лестнице были и два десятка фонарей, но их никогда не зажигали. Все осталось, как было.

На половине спуска с лестницы, я вдруг замер, лагеря уже не видно, за спиной, ни одного огонька. Впереди — лишь речная даль, а там за деревьями на невидимом берегу слышен смех, переливы гитарных струн, и чувствуется настоящий уют, тот, что бывает у костра на природе, рядом с хорошими и надежными людьми, когда мир накрывает звездная ночь.

Бардовский слет на Ирени, я слышал это краешком уха, когда слушал старый приемник дома, там по другую сторону этой вселенной.

*

А я — посредине пути. Я уже знаю, как тихо присяду у костра посреди веселых бородачей, две задорные дивчины протянут мне пластиковый стаканчик с чем — то обжигающим душу и бутерброд с сырокопченой колбасой. Я буду слушать, и жмурится на огонь, протянув ноги к теплу. Когда запоют разудалистую и смешную песню — про вино и монаха, начну подпевать. Потом позовут купаться во тьме, река встретит водой похожей на парное молоко, плеском отраженной луны и запахами цветущих трав, снова — греться у костра. — Не уходи, ты прикольный, сиди с нами... Да, мне пора.

*

А пока я ложусь на узкую лавку, на прогретое за летний день дерево и буду смотреть на большие августовские звезды, смакуя, то, что будет.

*

Обратно в лагерь я заявился часов в пять утра, в вожатской, в корпусе тройка оказалось пусто. Не раздумывая, я занял одну из двух соединенных вместе коек, разбудили меня звуки горна и возвращение блудных хозяек сего приюта — блондинок — подружек гусей. Оказалось, что еще только восемь утра, скоро физзарядка, линейка и завтрак, я проспал всего три часа, однако практически выспался, все, что случилось этой ночью, казалось мне сном, хорошим, которые редко снятся дважды, в отличие от разных кошмаров...

*

Вотан встретил меня дежурной улыбкой:

— Выспался, герой?

— Ага.

Старый бог, кажется, ждал совершенно другого ответа.

Однако и он сумел меня удивить.

— Поступаешь в распоряжение Марины и Наташи, кизеловский детский дом.

Хотелось спросить, почему этот старый мууудрец не послал меня туда сразу, еще вчера, но я, не спросил. Я отправился к своим, почти не нужно привыкать, я так сложно привыкаю к новым людям и обстоятельствам бытия.

*

Наташа при виде меня удивилась, но тут — же — заулыбалась, а Марина просто начала дико ржать.

— Вот так встреча.

— Да не специально я, я пытался оправдаться. — Вотан послал.

— Ну, если послал, продолжала хихикать Маринка, — то заходи. Жить будешь вместе с нами, вон видишь, третья койка в девичьей келье простаивает. Займешься воспитанием девчонок, они у нас ченто распустились. А с парнями мы сами справимся, — хихикала как сумасшедшая противная Марина.

Я разложил свои вещи, Наташа принесла мне новый комплект постельного белья.

Потом меня повели знакомить с ребятами. На первый взгляд нормальные люди: девочки, мальчики. Особо выделялись троица мальчишек на вид лет шести семи, самые тут маленькие по росту и возрасту, в среднем, большинство — двенадцалетки и до четырнадцати, а также темноволосые двойняшки девочки — лет десяти, напомнившие мне отважных братьев татарчат, и еще — очень высокая и худая блондинистая девица, держащаяся независимо, по ходу знакомства раздававшая Ц/У остальной мелюзге.

— Знакомьтесь дети, это Кирилл. Он будет нам помогать.

— Здравствуйте, — ответил ей или мне неровный хор голосов.

— А пока все на завтрак. Кир, а ты что застыл, пойдем за нами.

— Конечно, Наташа, — и я пошел.

*

В тихий час, я спросил валяющуюся у окна на своей кровати Наташку:

— И что мне со всеми вами делать?

Наташа разулыбалась и промолчала.

А Марина сказала:

— Цыц.

— В смысле, цыц?

— Ну, будешь помогать нам — загонять их спать, присматривать, можешь устроить детям какое — ни — будь развлечение, — ответила за Наташку Марина.

— А какое?

— Ну, хоть двенадцать записок, — рассмеялась Маринка.

Вспомнив свое счастливое детство, я сначала написал, а затем отправился прятать эти самые записки. Главный приз — книгу «Хоббит, туда и обратно» Толкиена и шоколадку засунул под большой валун у реки, завернув их в целлофановый пакет.

Я переживал, что такие взрослые дети поднимут меня на смех с этими двенадцатью записками, но они удивительно воодушевились, собралась целая ватага поисковиков, во главе длинная и блондинистая Лена, затем сестры — близняшки, троица мелких гномов и еще четыре ребятенка.

О, как они неслись словно ветер, не замечая препятствий, перепрыгивая газоны, как горели их глазки. Один из троицы мелких — рыжий Валерка, оказался настоящим следопытом, именно он вышел к валуну с призом, хотя из двенадцати записок — пять отыскала — высокая Лена.

Шоколадкой Валерка благородно поделился со всеми, конечно их троице досталась священная половина, я за это добавил к книге перочинный ножик. Хорошую книжку, конечно, было жалко, как оказалось позже, Валерка не умел читать и делал из страничек «Хоббита» самокрутки. А Лене за деятельное участие я подарил фигурку трогательно улыбающегося — Смурфа из чешского Лунопарка, которая невесть, каким образом завалялась в моей старой джинсовке.

Никаких чудес, мне кажется, этим детям просто не хватало внимания. По дороге обратно, я лохматил то один то другой затылок, и хвалил каждого, кто принял участие в нашем скромном мероприятие, больше всего похвалы, конечно, досталось Валерке и Лене.

*

Вечером после того как мы криком, бранью, уговорами и обещаниями растолкали детей по их комнаткам и убедились, что они изображают активный сон, мы вожатской сели пить чай с коньяком.

Ну как тебе наши дети? — спросила, глядя на меня своими светлыми глазками Наташа, протягивая мне пачку печенья «Юбилейное».

— Нормальные дети, — ответил я, не задумываясь. Не хуже и не лучше других.

Нормальные? — опять захихикала Маринка. — Да среди них почти нет нормальных.

— Может не нужно! — Наташа явно хотела прикрыть рот Марине, но ту уже понесло, впрочем, такова была вся ее натура.

— Нормальные..., — в голосе Марины больше не было смеха. Сестры близняшки, их мамка за бутылку водяры продавала, своим корешам и так пришлым, когда им исполнилось семь в первый раз. После этого у них бывает всякое, вытворяют, так, что мама не горюй. Ленка — длинная, та, которая заводила, впервые на панель в четырнадцать вышла, год назад. Ей мамка обувку, к школе даже не покупала, и есть дома нечего было, так она все сама, да сама, пока в детский дом не забрали во второй раз.

А троица эта.... Мелюзга. Ты думаешь, сколько им лет? — обратилась ко мне Марина.

— Ну, думаю лет шесть — семь, — ответил я.

— А четырнадцать не хочешь. Они просто карлики. Родители их сильно пили, вот они такими и уродились, какое то генетическое отклонение. Поэтому вместе и держатся. А еще...

— Заткнись, — шепотом попросила Наташа, глядя в стену.

— Да пусть знает, нормальные. Так вот, двое Валерка и Дениска были самые младшие в семьях, а там одни братья и папка с мамкой вечно бухие, и сами детки старшие, все уже кто бухает, кто ворует, отмороженные напрочь, как набухаются или обкурятся, этих младших насилуют. Третий к ним прибился такой же — порченный. Теперь они вместе, и спят вместе, и с друг -другом, тоже... Мы их, и лупили, и, из койки общей вынимали, бесполезно, — заплакала Маринка.

Я встал, выплеснул чай в открытое окно и разлил на троих остатки коньяка, раздавая девочкам кружки. Но выпить мы не успели....

— Да, мы проклятые карлики, мы никому не нужные проклятые карлики, — заверещал, кутаясь в застиранную простыню и стоящий напротив нашей двери Денис.

Наташа вскочила, чтобы его успокоить, но он, матерясь, вырвался и убежал в свою комнату.

— Блин, я же дверь в их комнату закрывала, — ругалась Марина.

— Выпьем, — предложил я. И мы выпили. Стало немножечко легче.

Всю ночь я проворочался, а завтрашний день все разрешил, началась жизнь со своим порядком и правилами, где не было места всяческим переживаниям.

Подъем — дети не желают вставать.

Зарядка — кто тут смотался и курит в кустах?

Завтрак — не ешь не свою порцию, сейчас принесу добавки.

День — дети, кто не умеет плавать — я научу.

Обед — кто поможет мне накрывать, про нас снова забыли.

Дети, завтра чертов конкурс рисунка, кто тут среди нас умеет рисовать.

Ужин — чертовски устал. Как вы девочки?

Отбой — я сказал отбой, фига, кто тут не хочет спать.

*

Двое суток спустя, после того как я попал в отряд Наташи, меня вызвал к себе Вотан. Он долго мялся, теребя небритый подбородок, а потом как обрезал:

— Что у тебя там с этой троицей карликов?

— Да нормально все...

— Что нормально, говорят они того, с друг — другом..., — вздохнул Вотан.

— У меня в отряде никто никого не насилует, — я вышел, хлопнув дверью. Больше мы к этому вопросу не возвращались.

А через три дня эта сладкая троица заберутся через форточку в фельдшерский пункт и украдут там спирт и какую-то спиртовую микстуру, спрячутся на чердаке старого клуба и нажрутся до потери сознания. Их отыщет высокая Лена. Чтобы не устраивать скандала мы по просьбе Наташи и Марины, замнем эту историю, отпаивая мелкую нечисть водой и кислым компотом, оттаскивая всю ночь их тазики с блевантином, нахлопывая их по щекам, чтобы не теряли сознания, и, отмачивая, поутру в реке. В этот раз, все обошлось.