Рассказы гильдии. Красногаш

Предупреждение: данный текст специфичен и если первые абзацы не идут — далее читать не стоит.

Главное в путешествии — выбраться к знакомым местам. Неважно, сколько времени оно заняло, как проходило и на чём осуществлялось. Даже перенесённые трудности и то больше интересны для истории. Выбрался на знакомые траверзы — путешествие удалось. Не выбрался — выбирайся.

Хотя не сказать, чтобы ты целенаправленно выбирался именно сюда. До этого была смесь случайных автостопов и часов топтаний тропинок и обочин шоссе. В какой-то момент они приобрели осмысленную цель. Она и вывела тебя на этот скалистый обрыв по-над холодной речушкой в галечном ложе.

Вы тут когда-то гуляли вместе. Ещё когда образовывали по мнению себя и окружающих влюблённую пару. И вот этот эклектичный набор кривых ступенек и платформ тоже доделывали вы — на чьих-то неведомо от чего оставшихся железяках. Ты колотил, она подтаскивала. Получилось интересно, но слишком на любителя.

Вот только расстались вы весьма нехорошо. Но ты в таком кислом положении, что не стыдно попросить помощи даже здесь.

За столько лет все нижние перемычки и ступеньки, по которым можно было спуститься без опасных прыжков, уже сгнили. Сгнили настолько, что осыпались вниз хорошо различимой сверху трухой. А это значит... значит, что не стоило так неосмотрительно заходить на платформу, чтобы посмотреть вниз. Потому что она сейчас медленно, но верно оседает и складывается. А складываться тут метров пять и всё об скалы.

Глупо всё как-то получилось. Глупо, обидно и больно. А ещё медленно и неотвратимо. Или отвратимо — платформа по старой памяти всё же опустила сравнительно мягко. Полметра вверх при упругом соударении — это немного. Видимо, всё-таки не зря ты тогда её напоследок подремонтировал.

Свой долг она выполнила до конца — дождалась и опустила. Жаль только, что про тебя так не скажешь. Да и наверх тоже не поднимешься. Точнее, подняться-то можно, но это получасовой крюк придётся сделать. А может, что и побольше — посёлок-то наверняка растёт.

А вот бревно для умывания, прикопанное на самом краю берега, хоть и отрухлело, но всё ещё служит опорой для любителей здорового образа жизни на две минуты по утрам. Значит, здесь ещё кто-то иногда живёт. Но отнюдь не обязательно те же, что и раньше. Она и тогда намеревалась резко изменить свою жизнь и начать её с переезда. И судя по отрывкам, которые ты случайно узнавал — у неё это вполне получилось.

Жизнь поменять, в смысле.

А вот дом так и не поменялся. Впрочем, для этой угловатой бетонки с претензией на пагоду что десять лет, что двадцать — одна ерунда. Хотя ты и тогда не понимал вкусы её родителей, купивших себе это светло-серое чудо без всякого намёка на отделку. Но у тебя хватало ума с этим не спорить.

И зайдёшь ты через задние двери. Ты и раньше так делал, а уж сейчас... сейчас это будет ещё правильнее: через парадное ход тебе закрыт. К тому же так на пару минут быстрее и на десять пунктов незаметнее. Может, даже на все двадцать.

И, конечно, задние застеклённые двери закрыты на амбарный замок. И было бы глупо думать, что за столько лет она так и не сменит место жительства. И что новые жильцы не закроют эту уязвимость хотя бы на какой-то запор. А нет, замок открыт, хоть и продет дужкой в обе скобы. Возможно, что всё не так уж плохо и есть небольшой шанс... да даже непонятно на что.

Лучше просто не думать.

В гостиной суетится много людей сравнительно молодого возраста. Так бы ты сказал, что дети — но по времени никак не сходится. Просто родственная молодь. И она тоже там. Изменилась, конечно, но не слишком.

— Ну... привет — да, умные слова ты так и не придумал.

Она всматривается в тебя какое-то время — видимо, путешествие прошло слишком экстремально. Но видно, что узнаёт. И видно, что без всякого восторга. И твой пыльный и потрёпанный вид тут вовсе не на первом месте.

— Я... — тут задёрганные за долгий и трудный путь ноги отказывают и осаживают остальное тело по двери вниз. Ты бы и рад выпрямиться, но заряд, похоже, действительно кончился.

Как много можно прочесть в женском взгляде, особенно когда больше делать физически нечего. А молодь стоит тихо, не трезвонит и не ершится — только на неё иногда поглядывают — мол, чего делать-то с ним будем?

Видимо, ты выглядишь достаточно жалко, лёжа у её порога, раз она уходит и возвращается с какой-то безразмерной синей подстёжкой и кидает её на тебя. И идёт к декоративному камину, провожаемая твоим жалобным взглядом побитой курицы. Действительно, что может быть лучше для женского самомнения, чем морально уничтоженный бывший, приползший к ней на заднее крыльцо?

— Лови — и кидает тебе пачку макулатурной продукции.

А зачем? Ты, конечно, немыт и голоден, но всё же не настолько, чтобы есть испачканную краской химически обработанную целлюлозу. Там есть калории, но это очень вредно для пищеварительного тракта. И она со своим слабым желудком это хорошо знает. Или знает и потому так ехидно издевается?

Но тут в мельтешении размытых картинок и малоинтересных слов мелькает небольшой центральный журнал. И на его внятной и цельной обложке стоит дата — март слишком большого года. А раз на нём стоит эта дата, значит, сегодня даже позже, чем было при его выпуске. И это какая-то несмешная шутка, потому что не может быть такого, чтобы ты и настоящее разошлись на пятнадцать лет.

Ты ведь только вчера примкнул к группе восточных туристов на мусульманском блошином рынке, пытаясь сторговать за бесценок хоть какие-нибудь кроссовки, потому что всё пошло не по плану, и ты остался босиком. Обмен сразу не пошёл — напрягают торговок в хиджабах босые люди. Но с другой стороны — если что-то на базаре сразу купил — точно в чём-то развели.

Сейчас бы в обморок грохнуться, но ты этого не умеешь. Только голос садится до хриплого карканья.

— Это... это... — и в голове больше ни одной мысли. Только палец в дату тычется как на заевшей пластинке.

Пауза. Очень долгая пауза. Прямо видно, как у самого крупного молодя уже кулаки из карманов вылезают. Ещё чуть-чуть, и он проявит инициативу. Точнее, он её уже проявляет, просто нужной инерции ещё не набрал.

Но тут она коротко кивает в сторону двери и все выметаются без лишних подробностей. Ты бы тоже вымелся — да вот ноги от таких новостей совсем слушаться перестали. А уползать... это уже позорно. Пинок под зад и то заслуженней будет. Это даже по её взгляду видно. И теперь он... не то чтобы смягчился... но теперь в нём проглядывает что-то... что-то из далёкого-далёкого прошлого. Что-то, что тебе в ней очень нравилось, и мало кому было видно. И тем было ещё более ценно.

Она подходит к тебе и, будто ей вовсе не мешает узкая офисная юбка и каблуки, присаживается на корточки рядом:

— Рассказывай.

И тут на секунду мелькает мысль, что это всё умело подстроено и из тебя тонкой обстановкой и перепадом настроений хотят выманить какую-то информацию. Вот только какую? Ты ведь ничего не знаешь такого, ради чего стоило бы затевать такие сложные хитрости.

Да нет, глупость какая — для выдумки тут всё слишком детализировано и неприятно. Так язык не развязывают. И лучше говорить честно и прямо — а то выставят пинком под зад. А это теперь гораздо хуже, чем когда ты только сюда вошёл.

Хотя дальше вроде бы и так некуда.

***

Конечно, всё пущенное на самотёк обычно не нравится. Но ты не подозревал, что затяжной самотёк может так всё поменять.

Что ты униженный беглец — это понятно: от сумы и тюрьмы не зарекайся. Но вот принять, что она уже давно не большеглазая девушка в скромном платьице — это сложно. А то, что она решительная деловая женщина Красногашей в строгом костюме, повелительно покрикивающая на окружающих — это принять ещё тяжелее. Или это ты Красногаш? Ты ещё не совсем уверенно различаешь новые обстоятельства.

Ведь кажется, что ещё позавчера ты весело и лихо громил оппонентов в политическом дискуссионном клубе. Порой выкручивая суставы самым неприятным, чтобы не перебивали. Конечно, это нехорошо и неэтично, но если на каждый веский аргумент грозиться приведённой братвой, это немного надоедает.

И буквально на днях рассказывал весёлые гадости об том прилизанном резонёре на окологосслужбе у него за спиной. Как раз перед тем, как он принёс изукрашенный счёт за твою побочную работу, за которую ты уже и не ждал оплаты.

И как ты потом на его жизненном мероприятии слушал глупую речь про то, что с любого подарка на лечение он возвращает пятьдесят процентов. И достал два рубля, но пошёл к нему с одним рублём под общий хохот со словами, что ты достаточно щедр, чтобы не утруждать его столь хлопотным возвратом, как полста копеек.

А идя обратно, ты ловко цапнул конфету из его стакана с вкусняшками. А потом непринуждённо кокетничал с соседкой по стульному ряду на случайном мероприятии, весело жалуясь на то, что куда не попадёшь, везде всё идёт наперекосяк. И вы весело над этим смеялись, раздражая окружающих.

А вот случай, когда машинист манёврового поезда возненавидел вас так, что свёл тепловоз с рельсов... и тот обрыв, куда выехал лёгший набок локомотив, утянув за собой вагоны... вот он временной метки не имеет. Почему-то. А такое происходит отнюдь не каждый день. И ты уж бы наверняка запомнил окружающие подробности и его положение между ближайшими значимыми событиями.

Ведь не может человек прожить пятнадцать лет даже в плохих условиях и не помнить об этом вообще ничего! Должно же остаться хоть что-то! Если не в памяти, то хотя бы на теле! Какие-то новые привычки, заученные движения, шрамы, загары, потёртости... да просто скованность движений! Старость всё-таки не радость, а спорт ты отродясь не любил. Это должно было сказаться — хоть как-то, но сказаться!

Зуб даёшь.

Нет, конечно, хотелось бы попасть в будущее — но не таким же нелепым способом! Хотя пятнадцать лет — будущее не сколько технологическое, сколько общественное. Хотя тебе и пятнадцать лет назад её город был чужим и чуждым. И хоть тогда, хоть сейчас в нём искать что-то и кого-то для себя — это требует усилий.

Но сейчас это имеет оттенок острой необходимости: ты потерялся не только во времени, но и в пространстве. А потому тебе кровь из носу надо создать себе новое знакомое пространство и обстоятельства. Желательно ещё и друзей, положение в обществе, запасной аэродром и прошлую жизнь.

Ты ведь даже не представлял, насколько это страшно — оказаться в положении заснувшего летаргическим сном. Хотя, возможно, что именно это в итоге и сыграло: видимо, ты единственный, кто до сих пор видит в ней ту, какой она была... ой, двадцать с лишним лет назад.

Нет, те самые черты всё ещё при ней: она уродилась такой — легко переносящей время. И поэтому-то ты её сразу узнал, а вот ей уже потребовалось время. Но больше ни у кого не осталось этого инструмента памяти, чтобы оживить из сегодняшнего лица то выражение и ощущения, что были тогда.

Машины до сих пор такого не могут.

Хотя бы ты такого человека от себя предпочёл удалить — чтобы не ранил воспоминаниями. Но сейчас ситуация, как обычно, прямо противоположная. И что тогда тут скажешь? Женщины. И именно благодаря их обратной логике ты сейчас не под забором, а во вполне цивилизованных условиях. Но на птичьих правах — потому как обсуждать свой статус тебе откровенно боязно.

И подсказывает тебе что-то, что ещё может между вами что-то быть — не по любви, но ради старой памяти. Но ты за эту ниточку тянуть откровенно боишься. И не в последнюю очередь потому, что тебя почему-то не подпускают к зеркалам. А это странно. Умыться-помыться — пожалуйста. Подровнять модную (хотя уже сейчас вряд ли) многодневную небритость — хоть ножницы, хоть бритва дизайнерская со сменной насадкой. Даже зубы почистить — и то можно. Специально запакованной недешёвой щёткой в толстой упаковке.

Конечно, время тебя явно не улучшило, но всё же не настолько, чтобы тебя было не узнать. Да и что там может быть такого, что вгонит тебя в ещё больший ступор, чем уже есть сейчас? Ведь судя по реакции окружающих, ты больше вызываешь удивление и недоумение, чем отвращение. А значит, эти пятнадцать лет были проведены отнюдь не в кислотных шахтах, долбясь лицом о породу.

Может, у кого-то в доме боязнь зеркал? Фобии — они такие — у любого могут возникнуть. Вопреки любой логике. А ты ведь до сих пор даже точно не знаешь, сколько народу и как здесь живёт. Потому как стараешься глаза не мозолить и уж тем более не отсвечивать. А вести с ней серьёзные разговоры — откровенно побаиваешься. Раньше ты бы это высмеял — но сейчас выбивать у себя из-под пальцев предпоследнюю зацепку, вися над пропастью — явно неосмотрительно.

Но всё же почему в доме ни одного зеркала? Штука в хозяйстве нужная и чтобы их убрать, должна быть какая-то причина. Почему просто их завесить нельзя — понятно — покойника можно накликать. Но выкидывать, а тем более разбивать зеркала — это не только плохая примета, это ещё и опасно. Стеклянные осколки для жизни неопасны, но неприятностей доставить могут только так. Любой, кто имел дело со стекловатой, это подтвердит.

Значит, их куда-то хорошо сложили. Подпола здесь нет — грунт не тот. Гараж отпадает — это место для подвижных железяк и в крайнем случае — консервов. Кладовка здесь где-то есть, но там был какой-то хитрый проход. И пока его будешь искать, да неумело открывать — точно кто-то появится дышать в затылок. Так что кладовку пока отставить.

А ещё в этом доме, несмотря на всю его бетонную вычурность, всё-таки есть полноразмерный чердак. И так уж получилось, что ты полуслучайно знаешь, где на него вход и как туда правильно попадать. И хоть обстановка дома поменялась, хранилище забытых предметов вряд ли сильно изменилось. И туда вряд ли кто-то сунется дышать в затылок.

Особенно если не забыть поднять за собой подпружиненную лестницу.

***

Все чердаки пыльны одинаково, и только подвалы разны каждый по-своему. Где-то просто хранятся запасы, где-то делают качалку, а где и уголок маньяка оборудован давно.

Не то что ты так много их видел, но впечатления от чердаков всегда одни и те же — тёмно, пыльно, хламно, неудобно. А местами ещё паутинно и балочно-кумпольно. И хочешь не хочешь, а сгорбишься во избежание столкновений. И выставишь вперёд руки для медленного общупывания окружающего мира во избежание падений через каждые два шага.

И этот чердак отнюдь не исключение — газеты, мебель, коробки и что-то, в полутьме неопознаваемое.

Так, если бы ты был зеркалом, ты бы спрятался... вон в том недоуглу. Как раз между слуховым окном и чем-то неправильной формы под чехлом. Такой аккуратной разномастной стопкой, сложенной попарно. Достаточно далеко, чтобы не мозолить глаза и достаточно близко, чтобы, когда придёт время развешивать их обратно. Не разбирая при этом половину всего любовно накопленного хлама.

Ни шиша не видно в этой полутьме. И подходы к окну все заставлены какой-то посудой с котелками. Они даже на взгляд шумные и неустойчивые, не то что под ногой. Хотя если левую вытянуть, покрутить туда-сюда, раздвигая фарфор... да, есть куда плюсну поставить. Теперь, если поставить правую с разворотом, то можно и на всю стопу встать.

Не опрокинуться бы ещё при этих манёврах — зеркало-то увесистое и центр тяжести перекашивает. И руки заняты его компенсировать. Надо же, даже не рухнул и не загрохотал всеми ложками-плошками-тарелками. Добрый знак. День, правда, пасмурный, так на что особенно рассчитывать не приходится. Но общая картина должна быть налицо...

А вот чтобы зеркало не показывало, а разговаривало, да ещё на два голоса — ты такое в первый раз видишь...

— Вы же говорили, что это развяжет ему язык и ослабит волю!

Какой недовольный голос. Явно из тех, кто привык зарплату платить, а не получать.

— Бур-бур-бур...

Кто-то явно крепко накосячил, уже давно это понял и теперь терпеливо ждёт конца разразившейся над головой бури.

— Тогда какого чёрта он уволок вашего проводника-дознателя в этот красочный мир! И заглубляет её с каждым часом всё дальше! Да ещё сорвав с утверждённого сценария! У вас же полный доступ к его образной памяти! Вы же сидите у него в сознании за всеми рычагами! Вы ведь рулите им, как круизным лайнером в океане, так?!

— Бр-бр-бр...

И он тоже не понимает, что пошло не так. И почему пошло не так. Зато теперь понятно, почему тебя зовут Красногаш. И хоть ты не помнишь, кто ты и почему ты, но сейчас им явно не поздоровится.

Но зато это будет интересно и красочно.