Пряники и печенье в ассортименте (часть 1)

 

Кабинет отдела кадров был эталонным. Коричневые панели на стенах, пыльные традесканции, свисающие со шкафа. Здесь пахло вечными восьмидесятыми, которые собирались пережить грядущие эпохи. 

—Мы делаем не только пряники, — сказала женщина из отдела кадров, — печенье тоже в ассортименте. 

—Как прозорливо! — обрадовался я. — Наверняка, многие, кто любит пряники, время от времени едят и печенье. 

—У вас в резюме указано, что вы по образованию физик, а последнее ваше место работы — лаборатория по разработке металлических сплавов в Москве, — женщина посмотрела на меня участливо и немного сочувственно. 

—Все верно, — сказал я. — Лаборатория при заводе была. Так что я, так сказать, с завода на завод. Горизонтальная карьера. 

Шутка женщине не понравилась. 

— Будете пить — уволю тут же, — сказала кадровичка уже без всякого сочувствия. 

— Я вообще не пью, — возмутился я, но мое возмущение прошло сквозь женщину, к этому моменту отрешенную как дзенский патриарх. 

— Посмотрим, — лаконично ответила она. 

Так закончился мой самый молниеносный прием на работу. С понедельника я приступал к выполнению должностных обязанностей грузчика на Чепецком пряничном заводе. 

***

В бригаду я влился довольно быстро. 

Один мой коллега страдал от болей в спине, а другой — от боли душевной, которую он безуспешно глушил алкоголем разной степени горючести. 

На их фоне я выглядел молодцевато. 

— Гля, — ржал надо мной Колян, обладатель больной спины, — как он ящик-то тащит. Как будто детей с ним решил заделать. Там, кстати, курабье с фруктовым завитком, первый сорт. 

— Курабьееб, — поддерживал коллегу острый на язык Толичек. 

Попивающего Толичка почему-то любили и жалели наши женщины. Только Людмила Ивановна, старшая учетчица, была равнодушна к его чарам. Она вообще была практически ко всему равнодушна, кроме работы. 

Поэтому ко мне она тоже отнеслась неплохо, потому что я сразу впрягся в работу.

— Пошли, Физик, чай пить, — говорила она. — У меня некондиция припрятана. 

На чае с некондиционным побитым печеньем и жилось неплохо. 

Тепло принятый коллегами, я решил, что шкериться по углам не буду. 

— Ты что делаешь? — с интересом спросил Толичек, когда первый раз застал меня за обеденной зарядкой. — Йога-хуега? 

— Она самая, — сказал я, поднимаясь из перевернутой асаны. — Комплекс для здоровья. 

Колян, в отличие от Толичка, почему-то заволновался.

— Ты не сектант? — спросил он меня прямо. — Как меня достали эти ебанутые, ты бы знал. Соседка раз в месяц ходит в дом культуры песни петь, которые родину от черных сил защищают, а потом к жене моей заглядывает и сообщает, что мы все еще поживем немного. Ее организация опять подправила там что-то в нематериальном плане. Лучше бы, как раньше, продолжала шариками из сухого молока кормить и книжки с флейтистами на обложке дарить.

— Нет, я не сектант. Те, как ты уже понял, люди щедрые и отзывчивые, — ответил я. — А я ни с кем не хочу делиться секретами своей успешной духовной жизни. 

Пухлое лицо Коляна сморщилось. 

— С тобой по человечески, а ты как собака отгавкиваешься. Можешь нормально сказать, чем ты тут занимаешься? 

— Могу, — миролюбиво сказал я. — У меня рассеянный склероз. Три года назад диагноз поставили, так что я с работы ушел, чтобы мозги не напрягать, и теперь вот лечусь. Перевернутые асаны очень хорошо в этом деле помогают. 

— Понял, — уважительно сказал Колян, — больше не беспокою. Занимайся. 

Так я официально стал символом здорового образа жизни Чепецкого пряничного завода. 

***

Толичек относился к моим занятиям во время обеденного перерыва иронически. 

— В здоровым теле — здоровый дух? — спросил он меня, шлепая по ягодице, когда я с трудом удерживал равновесие в стойке на предплечьях. 

— Всегда ли у здоровенного тела здоровенный хуй? — ответил я вопросом на вопрос в традициях платоновских бесед. 

Толичек немного осмыслил сказанное, а потом заржал и стал моим навеки.

— Не всегда, Физик, не всегда, — сказал он самодовольно и поправил сползающие на тощей заднице штаны. — Ты к нам в подсобку-то заходи, не стесняйся. 

Я не стеснялся, но и не заходил. Предпочитал чаевничать с Людмилой Ивановной. Было в ней что-то от архетипа суровой Родины-матери, против которого нельзя что-то противопоставить. 

— Ты, говорят, больной? — спросила она меня прямо. 

— Да, — сказал я, с удовольствием отхлебывая горячий чай, — неудачно сыграл в генетическую рулетку. 

Людмила Ивановна помрачнела. 

— Вот блядство, — констатировала она. — Молодой же мужик. Жить да жить, детишек строгать, на рыбалку ходить. 

— Да я не сильно-то по рыбалке, — честно сказал я. — Я больше по шахматам всяким, по духовному саморазвитию. 

— Толичек у нас КМС по шахматам, — проворчала Людмила Ивановна. — И что? Все мозги себе успел пропить. 

— Жалко вам его? 

Довольно громко звякнула чашка о треснутое блюдце. Людмила Ивановна покраснела и раздула и без того внушительные ноздри. 

— А чего бы и не жалко? У нас больше половины мужиков пьют по-черному, мрут как мухи, а нам, бабам, только и остается, как все на себе тянуть. Детей, мужей, страну. Никакой радости, одна только воля к жизни без всякого покоя. 

— Воу-воу! — поднял я руки над головой, сдаваясь. — Ну хотите, я на Толичка повлияю положительно? 

Родина-мать посмотрела на меня искоса, а потом одобрительно кивнула. 

Честно говоря, почему-то я был польщен. 

*** 

Прием, который я собирался использовать, был скорее трюком, чем настоящей помощью. Хотя Толичку могла пригодиться даже небольшая передышка в алкогольном забеге. 

Для начала нужно было подготовиться самому. 

Подготовка шла по трем направлениям — тайное изучение Толичка, решение шахматных задач и ремонт погрузчика. 

По утрам Толичек был тих и бледен. На работе он не пил, потому что за грузоподъемную свою должность держался крепко. Подозреваю, что обещание гнать в шею всех пьющих сотрудников кадровичка дала не только мне. 

Ближе к вечеру Толичек озарялся неземным светом. Он шутил, щедро отпускал комплименты и был нервически подвижен, как выпускник балетной школы. 

Именно от такого Толичка млели все наши женщины, потому что в такие моменты все в нем выдавало предвкушение от встречи с чем-то прекрасным — с рюмкой ледяной водки. Вечерний толичековский пожар женщины ощущали нутром и грелись от него.

Я сделал вывод, что работать с Толичком следует часа в четыре дня — чтобы он как раз успел уйти в фазу радостного возбуждения. 

Погрузчик я починил быстро. Там всего-то надо было почистить окислившиеся контакты да поменять предохранители. Поначалу я удивлялся, почему дорогую технику поставили в угол и за какие такие прегрешения, но потом понял. Завод просто не терпел ничего, что выбивалось бы из его собственного временного пласта. 

Когда я, разобравшись с управлением, оседлал погрузчик и сделал на нем круг почета по разгрузочно-погрузочному цеху, взгляды всех сотрудников принадлежали только мне. 

— Надо же, — сказала Людмила Ивановна, — заработал. А Николай еще два года назад сказал, что хана агрегату. 

Колян покраснел. 

— Это не я сказал, — огрызнулся он. — Я только слова механика повторил, гниды этой лживой. 

Я почувствовал, что мне нужно срочно спасать ситуацию. 

— Колян, — сказал я проникновенно, — этот заезд я посвящаю твоей спине. Пусть за нее работает железная дура. 

Лицо Коляна вернуло себе обычный цвет, и я немного подуспокоился. 

В тот день мы с помощью погрузчика раскидали все коробки и ящики уже к обеду. Когда Толичек с Коляном вернулись из заводской столовой, сытые и задумчивые, я был наготове. 

— Мужики, — сказал я. — А давайте проведем остаток дня интеллектуально. Закрепим, так сказать, торжество человеческого разума над материей. 

— Ты что, — зашипел на меня Толичек. — Никакого алкоголя на рабочем месте! Увидит кто — нас тут же уволят, а работу здесь еще попробуй найти. Уж поверь мне. 

Я посмотрел на Толичка с уважением. Все-таки кремень, а не человек. 

— Вообще-то я про шахматы, — примирительно сказал я и достал из сумки магнитную доску. 

— Это не ко мне, — тут же самоустранился Колян. — Я лучше вздремну пойду в подсобку. 

Толичек тоже отреагировал без особого энтузиазма. 

— Бабоньки наши рассказали что ли, что я в шахматы раньше играл? — спросил он с кислым лицом. — Так я уже давно не садился за доску. 

— А я только в школе и играл, хотя играл хорошо, не стану врать, — сказал я. — Дома у мамы нашел вот доску со школьных времен, вспомнил, что про тебя говорили. 

Толичек играл хорошо, без дураков. Моей задачей было обеспечить ему по-настоящему красивую и достойную победу, но даже если бы я ему не подыгрывал, он все равно бился достойно. 

Под конец партии Толичек был как сжатая пружина. Все в нем вибрировало — и от понимания того, что скоро можно будет уйти домой к любимому занятию, и от ощущения того, что прямо сейчас он хорош как никогда. 

— Мааааат, — пропел Толик и легонько толкнул слоном моего короля. — Есть еще порох, есть...

Он встал и с нескрываемым удовольствием потянулся. 

Я смотрел на него и представлял его в виде вертикальной шкалы с бегунком. Сейчас бегунок настроения находился почти на самом верху. 

Когда Толичек протянул мне ладонь для товарищеского рукопожатия, я крепко сжал его руку и мысленно заклинил бегунок в том месте, в котором он сейчас стоял. 

Мой шахматный соперник заморгал. В глазах выступили слезы. 

— Черт, — сказал Толик, блаженно улыбаясь. — Как здорово, что ты мне предложил сыграть. Давно мне не было так хорошо. Даже выпить не хочется. 

— А ты и не пей, раз и так хорошо, — для виду ворчливо отреагировал я. — Чемпион хренов. 

Когда Колян, зевая, вышел из подсобки, Толичек могучим прыжком, неожиданным для его хрупкой комплекции, подскочил к нему и принялся что-то втолковывать с самым счастливым выражением на лице.

Я чувствовал себя очень усталым. В голове появился тонкий звон, и это было плохим признаком. 

Когда Людмила Ивановна потащила меня к себе в кабинет, я особенно и не сопротивлялся. 

— Спасибо, — сказала она, усаживая меня в свое кресло. — Толичек прямо зарумянился, давно я его таким не видела.

— На неделю хватит румянца, — сказал я, еле шевеля языком. 

Людмила Ивановна удивленно подняла бровь, но спрашивать ничего не стала. Вместо этого она бухнула в кружку с чаем три ложки сахара и придвинула ко мне блюдце с курабье. 

Если бы печеньем могли лечить рассеянный склероз, я бы уже точно был здоров. 

***

Квартирка, которую я снимал в Чепецке, для перепросмотра подходила идеально. Единственная комната была больше похожа на шкаф, окнами выходила на заброшенную фабрику обуви, а значит, что в ней было всегда темно и тихо. 

Чего я только не делал за долгую эзотерическую карьеру — отсиживал задницу в дзадзэн, выращивал бессмертного зародыша в рамках практики даосской алхимии, совершал подходы к подъему кундалини, замыкал большие и малые энергетические меридианы, кружился в священном танце суфийских дервишей и даже пару месяцев карабкался по каббалистическому древу Сефирот. Я дышал десятками разных способов и с легкостью мог устроить себе как гипер, так и гиповентиляцию. 

В конечном итоге я остановился на трех базовых вещах — йога для понимания тела, медитация Патанджали для понимания ума и перепросмотр Кастанеды. 

Помню, как Ольга, главная женщина моей жизни, каждому, кто обращался к ней за советом, отвечала кратко: «Делай перепросмотр». На дальнейшие вопросы она отвечать отказывалась, потому что считала, что ищущий да обрящет. 

В те времена я, напротив, развлекался тем, что пытался угадать, кому какая духовность зайдет, если уж у человека возникал такой шальной запрос. 

Конец девяностых — начало двухтысячных были идеальным временем для духовно неудовлетворенных людей. Если вы думаете, что это сейчас бум ретритов, кружков йоги и путешествий в Перу за откровениями под аяуаской, то вы ошибаетесь. Сейчас вы можете найти себе учителя по интернету за пару минут, а тогда люди реально расшибали себе лбы, чтобы прорваться к обладателю знания. Вот тогда и звучал настоящий «бум-м-м». От жадности люди хватались за любые книжки, на обложках которых у нарисованных людях светились пупки и третьи глаза. 

Вот мне и казалось, что сердце ищущего человека успокоилось, ему нужно было предложить максимально подходящую духовную программу. Твои родственники уехали в Израиль? На тебе лекции каббалиста Лайтмана, кровь должна отозваться. Любишь слушать по радио вестник для знаков зодиака? Читай Авессалома нашего Подводного. Упарывался в детстве по фильмам с кунг-фу и карате? Держи книгу Мантек Чиа, он тебя научит плавно водить руками и гонять по телу энергию ци. 

Одним словом, я был за разнообразие, а Ольга, хоть и знала больше моего на порядок, упрямо стояла на своем. На одной из самых мучительных практик в мире — перепросмотре. 

Помню, я как-то не выдержал у нее и спросил, чего она так зациклилась на этой технике.

— Перепросмотр — это единственный способ понять, кто ты и как ты жил, — ответила она. — Твой единственный способ по-настоящему прожить прошлое и вытащить оттуда все полученные занозы. Представь, что ты жил как Марио — скакал от события к событию, собирал всякое говно, а при этом оставлял на память свои собственные запчасти. Ну так и верни говно на место и подбери свое кровное. 

Кстати, я потом еще с десяток раз слышал Ольгины объяснения перепросмотра другим людям. Она никогда не повторялась, так что образ Марио и собранного говна принадлежал только мне. И я крайне им дорожил. 

У Кастанеды было много промоутеров, все они, судя по их книгам, были сияющими, обладающими невероятными способностями и чувством юмора. Только все эти Тайши Абеляр и Флоринды Доннер-Грау лично для меня не могли сравниться с Ольгой. 

Таких как я, попавших в гравитационное поле ее личности, было много. По-моему, из всех я раздражал ее меньше всего, и это тоже было предметом моей тайной гордости. 

Я пересмотрел всю свою жизнь. Я стал охуеть каким целостным, почти как и Ольга тогда. Незнакомые дети на улицах бежали ко мне, растопырив ручонки. Старушки благословляли меня и умильно улыбались каждый раз, когда я проходил мимо. Воробушки доверчиво садились мне на плечи, и я уже мог начать проповедовать им, что твой святой Франциск. 

Единственное, что я боялся перепросматривать — три года рядом с ней. Я боялся, что моя болезненная любовь к Ольге пропадет, потому что я вытащу все булавочные иголки, которыми пришпилил себя к ней. Я называл это способом сохранить в себе хоть какую-то человеческую слабость. 

Что же. Если что и могло меня мотивировать дособрать все камни прошлого, так это рассеянный склероз. 

Вечером дня, когда я играл с Толичком в шахматы, я начал свое главное путешествие в прошлое.