Ловушка для лживого джина

Свет тысяч свечей, сияние, исходившее от меня, слепило его, было неприятным, он нехотя прикрывал глаза рукой, смотрел в пол, в сторону, потом резко встал, подошел к окну, сунул в зубы сигарету, и, не прикуривая, повернулся ко мне боком.

— Ну? Так что? Что скажете? Будете говорить? — кончик сигареты гулял в пространстве, стенографируя его речь, словно вилами по воде.

— Вы о чем? — я нежно притушила огонь своих глаз и улыбнулась, — просто поговорить?

Он нервно чиркнул несколько раз зажигалкой, потом швырнул ее в угол, взял коробок и, сломав три спички, наконец жадно прикурил, выпустил дым.

— Далла, хочу сделать вам маленький анонс. Вас утром расстреляют. В четыре. Строго по классике жанра. Хотите кофе? Чай? Со сливками или без? Может, капучино?

— Расстреляют... — огня я добавила в голос. Мою улыбку бедняга-инквизитор кое-как претерпелл, но голос... — Жаль, я так расчитывала на гильотину.

— Что? Ну неет, — он сделал мудру «фак», и средним покачал из стороны в сторону, — это будет слишком вычурно даже для вас. Дело не в дорогих декорациях — все эти эшафоты, плахи, упитанный палач-хипстер в красном трико и колпаке с бубенчиком, винтажный топор, массовка в партере — нет, идет война, и по закону военного времени вас приговорил трибунал. То есть, я.

— То есть, ты?

— Да, я. И скажите спасибо, что вас не казнят как обычную ведьму, на костре. В расстреле есть определенный стиль, шик, если хотите, тут не место убожеству. Хотя огонь очищает, но эстетика, картинка — художник во мне требует от вас позы, правильного ракурса, — утром вы, свежая ото сна, улыбнетесь в дуло пулемета, и оттуда вылелит птичка... Ах, черт, аж мурашки.

— Прости, малыш, я пропустила преамбулу нашей беседы... что там с обвинением? И, если ты предложил даме кофе, то будь любезен, сними хотя бы наручники.

— Зачем? — удивился он, — они не мешают говорить. А кофе... а кофием вас покормит из ложечки джин, которого вы выпустили.

За что, собственно, и здесь.

— Здесь... мальчик, знаешь ли, что такое «здесь»? знаешь ли, где ты сам? Не говори. Помолчи. Ты сядешь в лужу. Я не здесь, в твоем понимании, а вот где ты, пусть решает Онн.

— Далла, тут не работает ваша магия, — сказал он с плохо скрытым раздражением, достал из пачки сигарету и стал ее жевать. Крошки сыпались на грудь. С трудом проглотив, он достал следующую. — Мой вам совет, облегчите душу, покайтесь. Время еще есть. Сбросьте пар. Откройте шлюз. Сдайте джина. Где он?

— А можно я лучше спою?

— Ну да, а потом станцую, а потом на костре вместо вас окажусь я. Нахуй эти песни. Хотя... впрочем, пойте, только медленно, речетативом. То есть, рассказывайте.

Изобразив за спиной два кольца большими и указательными пальцами рук и раскачиваясь из стороны в сторону, я закрыла глаза и затянула песню.

Онннн.... Онннн... Онннн....

Порой они спускаются с небес, чтобы просто пожить здесь, так, ради прихоти. Поживите-ка там в розовых облаках вечность. В конце-концов это надоест и превратится в ад. Размять ноги, дать волю членам — они гуляют среди нас как люди, тру.

Он всякий раз проходил весь курс, от а до я, и когда был маленьким, притворяясь ребенком, любил рисовать на скалах. Иногда, когда в свои рисунки он вливал частицу себя, они оживали. Так однажды он сотворил меня кусочком лживого мела, вдул в меня жизнь, вдул мне, и устало откинувшись спиной на скалу, рассказывал о странных мирах, о которых не то что буквами, но и красками никак, о том как раскрутился на первую тысячу лет в кувшине за чертову шлюху Оксану, с которой сочилась любовь, — она была пропитана ею как вишня в сиропе и нетрудно было угадать при встрече, драл ли ее кто-то вчера, или она голодна, — однажды он дал с ней слабину; он посвящал меня в таинства садоводства и открывал, какие сорта роз на какой почве лучше растут, как обрезать деревья и что добавлять в навоз, чтобы пашни и пажити колосились индо озимые, он научил меня любви, я научила его превращаться в тень при малейшем дуновении ветра, он сочинял мне неуклюжие стихи, дарил цветы, а иногда брал с собой полетать над городом, я пела ему в волосатые уши всякую чушь, не вполне находя, что он понимает, — но он понимал, он чувствовал, и шерсть на его спине вставала дыбом от этого странного чувства.

Он делился, как годами изучал единственный протуберанец солнца, проникающий в кувшин сквозь неплотно притертую крышку, он описывал узоры и причудливую геометрию эманаций Орла в этом луче, он бывал откровенен, бывал замкнут, а иногда, притворившись обиженным, нырял в свой кувшин и ждал, когда и чем я снова выманю его оттуда.

Ловушка? Какой ты милый, палач. Посмотри на меня. У тебя еще есть вопросы? Его кувшин — это его выбор. Он нарисовал его на стене как и меня, и твое «здесь», и мой завтрашний утренний ПК, что ждет меня с птичкой в стволе, и эта комната, кандалы, мандалы от приворота на стенах, твои булавки от сглаза в полах пиджака — все это в его голове.

А Онн в моей.

Онннн.... Оннннн....

Все время моей песни инквизитор ходил по комнате из угла в угол, кругами, вдоль и поперек. Он не знал что делать с руками, закладывал их за спину, бил кулаками в стены, ломал пальцы, затыкал уши, приседал, вскакивал, хватался за яйца, пританцовывая на носочках. Он искусал себе все губы до крови, чтобы не заорать, достал сигареты и одну за одной доел их жадно, изорвал пустую пачку и кусками затолкал в рот. Не зная, как еще спастись от безумия, он стал биться головой в стол, рванулся в последнем приступе, забился в угол и...

Стал таять. Его брюки складывались на полу в гармошку, он оседал по стене все больше, пока совсем не превратился в лужу.

— Хуйня это все... вся эта ваша магия... — последние его слова надули коричневый пузырь, он приподнялся из лужи, но оторваться не смог.

И лопнул.

Тихо звякнули и упали на пол наручники. Я растерла затекшие запястья и подала руку протянутой сквозь стену руке.

— Мой князь. Мой граф.

Он мой.