Союз нерушимый (окончание)
Очнулся он от того, что его трясёт Никита.
— Дед! Дед! Ты чего?! Вставай, а то затопчут!
Михаил Андреевич сидел на асфальте посреди улицы, по которой лилась людская река. Люди спотыкались, наталкиваясь на него, обходили, чертыхались. А он продолжал сидеть, задрав голову вверх, не понимая, как он тут оказался.
— Что происходит? Куда все идут?
Никита помог подняться. Михаил Андреевич продолжал вертеть головой, пытаясь найти ответ хотя бы по каким—то признакам.
— Революция, батя! Революция! ГКЧП идём свергать! К «Белому дому»! — радостно прокричал и вихрастый усатый парень в стройотрядовской куртке, держа в руках самодельный транспарант с надписью «Долой хунту!».
Ноги не слушались, словно он не ходил на них несколько недель. Постепенно расходился. Не ведая куда, их нёс людской поток, а Михаил Андреевич всё силился понять, что с ним произошло и как он сюда попал. Всё вокруг казалось мистификацией, массовкой какого—то фильма. Люди то тут, то там несли плакаты, выкрикивали лозунги.
— Никита! А где бабушка, мама, папа? — пытался он выяснить у внука происходящее, — Как мы здесь оказались?
— Дед! Ты что, забыл? Ты же сам меня позвал, сказал, что страну спасать надо!
— Страну? — Михаил Андреевич продолжал вращать своей лысой головой и постепенно ему стала приходить мысль, что он очутился в августе девяносто первого. Но, как тут оказался внук, которого даже не было в проекте? — А ты... ты кто?
— Дед, ты чо? Сильно ударился?
Вопрос был не праздный, хоть и с подвохом. Михаил Андреевич и не помнил, что он обо что—то ударялся. Нигде не болело, ничего не беспокоило, только необъяснимая тревога, что с ним, что—то произошло, а что именно, он не понимает. Всё это он уже видел. Так бывает во сне. Знаешь, что будет дальше и ощущение, что этот сон ты уже видел. Но это явно был не сон.
Пройдя несколько метров, поток стал уплотняться. Люди становились на цыпочки, пытаясь увидеть, что послужило препятствием. Впереди виднелись крыши автобусов, перегородивших улицу.
— Выходим! — неожиданно скомандовал Михаил Андреевич, — Пока нас тут не зажали! Сюда!
Они с Никитой кое—как выбрались из сутолоки. Взгляд Михаила Андреевича стал более осмысленным и Никита все команды деда уже воспринимал, как здравого и знающего, что он делает, человека. И действительно, вид у Михаила Андреевича был решительный, словно он что—то задумал. Он постоянно осматривался, оценивая обстановку, прислушивался к городским звукам, пытаясь уловить именно то, что ему нужно.
— Так, сюда! — он махнул в сторону улочки, оглянулся по сторонам и, пригнувшись, будто скрываясь от преследования, короткими перебежками очутился на противоположной стороне.
— Дед, ты куда?! — растерянно спросил Никита, несколько отстав и плетясь следом.
— Давай быстрей! Сейчас на набережную выйдем, всё сам поймёшь. Ты танк водить сможешь?
— Танк? Какой танк? Дед, ты чо? — Никита остановился в недоумении.
— Ну чего встал?! Пошли! Ты же машину водил? Там то же самое. Даже легче.
— А зачем?
— Увидишь.
Заговощицкий вид деда вызывал массу вопросов, но Никита решил положиться на опыт Михаила Андреевича. К тому же было заманчиво прокатиться на танке по Москве. Он в три прыжка догнал деда и старался идти рядом.
— Я в «танчики» когда—то играл, знаю немного. Но мне больше фэнтези нравится. Джойстик влево, вправо...
— Джойстик... Рычаги! Хочешь направо — тянешь правый рычаг на себя, хочешь налево — левый. И вся наука. Справа — гребёнка, переключение передач. Понятно?!
— Понятно... Только непонятно, кто нам разрешит, да и откуда в центре Москвы танки?
— Это я беру на себя.
И действительно, выйдя на набережную, Никита увидел колонну танков.
— Ни фига себе... Это что, кино снимают?
— Кино... кино, — с горечью произнёс Михаил Андреевич, — пойдём, вон, к «354—му».
Танкисты группками стояли невдалеке колонны, курили, переговаривались, изредка поглядывали на свои машины, вокруг которых толпились зеваки и детвора. Когда до «354—го» оставалось не больше десяти шагов, Никита остановился.
— Дед, а как мы заведём, у нас же ключей нет?
— Не надо ключей! — прошипел Михаил Андреевич, — Кнопка «массы», слева, на щитке, металлическая, а потом «пуск». Когда заведётся, над педалью тормоза, ручка такая, её на себя потяни, чтобы снять с горного тормоза. Ну а дальше, всё как на машине: сцепление, передача и газу. Только быстро всё делай.
Люк механика был открыт и туда заглядывали двое мальчишек, засунув в него свои белобрысые головы.
— Эй, мелкота! А ну, бестолковки убрали! — прикрикнул Никита, а сам посмотрел на деда, ища у него поддержки.
— Да, ребята, пойдите к другому танку, там интересней.
Никита скрылся в люке, а Михаил Андреевич с опаской посмотрел по сторонам. На Никиту никто не обратил никакого внимания.
— Ну что видишь? — в пол голоса спросил он внука.
— Вижу! — донеслось из люка. Затем показалась голова Никиты, — Дед, а едем куда?
Михаил Андреевич ещё раз посмотрел вокруг.
— Прямо на «Белый дом». Увидишь толпу — метров за двадцать, тормози. А дальше посмотрим. Ну, с Богом, заводи!
Михаил Андреевич ловко вскарабкался на броню и сорвал чехол с пулемета. В этот момент танк вздрогнул и, извергнув облако черного дыма, зарычал, затрясся. Танкисты повернули головы, но сначала не поняли, что произошло, но когда увидели пытающего влезть в люк Михаила Андреевича, сорвались с места. Танк дёрнулся, почти подпрыгнул. Командирский люк, куда влез Михаил Андреевич, не был застопорен и всей своей тяжестью долбанул по голове незадачливого «танкиста». Михаил Андреевич ахнул и провалился в темноту башни. В глазах потемнело и зажглись звёздочки. Пока он приходил в себя, танк уже набрал приличную скорость и мчался к «Белому дому». Михаил Андреевич протянул руку и нащупал затвор пулемета, а чуть дальше, ленту. Она была заряжена. Оставалось передёрнуть затвор. Перебравшись на место наводчика, он расстопорил пушку и запустил стабилизатор. Вращая башней, Михаил Андреевич в прибор наводчика разглядывал Москву тридцатилетней давности: дома без навязчивого «макияжа» рекламы, висящих кондиционеров и спутниковых тарелок, машины: простые «Москвичи», «Жигули» и «Волги», таких же простых людей, что—то машущих и кричащих ему. Грудь наполнилась какой—то необъяснимой радостью, как тогда, в августе 91—го. Он глубоко вздохнул, к горлу подступил ком и даже голова перестала болеть.
Танк нёсся вперёд на толпу, окружающую «Белый дом». Как и было условлено, за двадцать метров Никита остановился.
— Что дальше?! — еле слышно донеслось до уха Михаила Андреевича.
Он и сам не знал, что дальше. Вращая башней, он вглядывался в лица демонстрантов, словно разыскивая себя самого, того молодого, вихрастого. Лица были тревожными, люди переглядывались, не понимая, чего ждать в следующий момент. Никита перегазовал, будто перед рывком и толпа начала пятится.
Михаил Андреевич, откинул люк и высунулся по пояс.
— Товарищи! Не слушайте предателей и провокаторов! Вы не представляете куда они вас толкают! И что вас ждёт за этими красивыми словами о свободе и демократии! Идите домой!
Внезапно по толпе пронеслось: «Горбачёв! Это Горбачёв! Живой!». Михаил Андреевич озадаченно умолк, не понимая, при чём тут Горбачёв. Нет, Ольга как—то называла его «Горбачёвым» в шутку, когда он надевал старые квадратные очки, но чтобы посторонние — впервые.
— Михал Сергеич! Мы знали, что вы вернётесь! А Раиса Максимовна с вами?!
Танк начала окружать толпа восторженных женщин. Вылез Никита и встал рядом, с удивлением и интересом разглядывая сверху толпу.
— Дед, ты же Андреевич, чо они тебя Сергеевичем зовут? И что у тебя за синяк на голове? А кто такая Раиса?
Михаил Андреевич инстинктивно дотронулся до места, с которым встретился люк. Было ещё больно, но в голову пришла шальная мысль: «Что если они приняли меня за настоящего Горбачёва?» Память начала судорожно вспоминать манеру говорить, слова, которые впоследствии стали визитной карточкой Михаила Сергеевича, его говор.
— Погоди, Никит, я сам ещё не понял... А это... люк не застопорил.
Толпа всё плотнее и плотнее окружала танк.
— Михал Сергеич, — басил какой-то долговязый мужик, — так как это получается, кому верить? ГКЧП, говорят, заболел. Ельцин, вон, говорит, арестовали. Что же это?
— Товарищи, всем нам нужно перестраиваться. Ну, вы меня понимаете... Процесс пошёл, но немного не в ту сторону. Реформы нужно углубить и их должен завершать, кто их начал. А начал их я. Мы не сомневаемся, что демократия, гласность, это хорошо, но сначала мы должны обеспечить фундаментальные потребности граждан и это хорошо, товарищи. Плюрализм — это хорошо. Но, что на самом деле происходит, товарищи?
— Михал Сергеич! А что же с ГКЧП теперь делать, ведь это хунта?! — продолжал басить мужик.
— ГКЧП? Ну, вы меня понимаете...
Михаил Андреевич чувствовал, что образ Горбачёва его затягивает в словоблудие, в производство ничего не значащих фраз. А ведь не для этого он приехал сюда на танке. Он хотел крикнуть: «Опомнитесь, люди! ГКЧП — плохо, но и Ельцин — ещё хуже! Пройдёт совсем немного времени и страна окажется в пропасти гражданской войны, бандитского беспредела, безработицы, нищеты, повального пьянства и наркомании! Остановитесь! Не слушайте болтунов, прикрывающихся демагогией о демократии! Гоните их в шею!». А вместо этого он продолжал нести какую—то чушь про ускорение и гласность, отношения с США. А выйти из этого образа означало бы — потерять авторитет у толпы. Кто он? Простой инженер Агрегатного завода. Может быть, если бы не этот чёртов люк и не некоторая схожесть с Горбачёвым, когда его приняли за последнего Президента СССР, он заявил от своего настоящего имени, может, люди приняли бы его, услышали. Но сейчас появился страх, что подлог может быть раскрыт и тогда будет хуже, чем, если бы на танке показался он в своём собственном образе. Но люди с жадностью ждали от него ответа «что делать?». Он прошёлся взглядом по лицам в толпе, посмотрел на Никиту, смотрящего на него с нескрываемым изумлением, если не сказать, страхом. И Михаил Андреевич решился.
— Вот что я хочу вам сказать! ГКЧП — хунта!
Толпа взорвалась овациями и радостью.
— А Ельцин..., — шум тут же стих и воцарилась гробовая тишина, от которой у самого появился страх от тех слов, которые он хотел произнести. Михаил Андреевич набрал воздуха, — А Ельцин — предатель и изменник!
Тут толпа ахнула. Такой же единодушной и всеобщей реакции, как с ГКЧП, не случилось, пополз ропот.
— Это почему же?! — выкрикнул кто—то.
— Потому, что через полгода от Советского Союза останется один обрубок, а ещё через два года он сам будет расстреливать из танков вот этот самый «Белый дом»! Вы понимаете?!
Слова Михаила Александровича утонули в неодобрительном гуле. Он растерянно посмотрел на Никиту, будто ища у него помощи.
— Так, дед... Я же могу погуглить!
Никита вытащил телефон и быстро нашёл ролик событий начала октября 1993 года на «Ютубе».
— Вот, смотрите! — протянул он телефон экраном к толпе. Народ жадно всматривался в видео, вытягивая шеи и напирая на близстоящих.
— И это ещё не всё! — решил закрепить Михаил Андреевич наметившийся успех, — Все ваши вклады пропадут, а предприятия, на которых вы работаете, разворуют и присвоят себе прохвосты! Вы будете нищими! Вы этого хотите?!
— Нет! — взревела толпа.
— Защитим Советский Союз?! Не дадим его разрушить?!
— Защитим!!! Не дадим!!! — вторила толпа. Вокруг танка образовалось целое море людей, скандировавших: «Защитим!», а потом запели гимн: «Союз нерушимый республик свободных...». Михаил Андреевич обнял Никиту, зажмурил глаза и у него потекли слёзы.
— Защитили, Никита, защитили...
Когда он открыл глаза, первое, что он увидел — нечёткое лицо женщины в белом колпаке. Он попытался пошарить рядом очки, но голос супруги остановил его.
— Миша, Миша полежи.
— А что случилось?
— Гипертонический криз,— сказало всё то же нечёткое лицо в колпаке, при этом чётким и авторитетным голосом.
— А как же Советский Союз..., — растянул Михаил Андреевич, — не защитили?
— Защитили, батя, защитили, а как же, — прозвучал голос Влада, — ну и нам пора. Завтра в Лондон лететь. Не хочу, а что делать? Бизнес ждать не будет.
— Не переживай, дед, выздоравливай. Мы его вернём.