Союз нерушимый (начало)

— Миша! Миша! Ну что ты там копаешься?! — требовательный голос супруги вернул Михаила Андреевича из ностальгических воспоминаний в настоящее. Он вздрогнул, пачка старых пожелтевших фотографий выскользнула из рук и рассыпалась по ковру, словно осенние листья.

— Вот... чёрт..., — выругался он и стал сгребать их в кучу.

Дверь в комнату открылась и на пороге появилась супруга. Ольга Николаевна подозрительно посмотрела на ползающего по полу супруга с очками на лысине.

— Что ты делаешь? — недоумённо спросила она.

— Да вот... хотел посмотреть... — Михаил Андреевич виновато поднял глаза, — а они рассыпались...

— Миша, у кого сегодня день рождения, у тебя или у меня? — нарочито вежливо поинтересовалась Ольга Николаевна.

Михаил Андреевич уже знал, если первый вопрос подразумевал очевидный ответ, за ним последует ещё более примитивный, какие обычно задают либо маленьким детям, либо людям у которых не все дома.

— Оль... Знаю я, знаю... Увлёкся... Что ты как...

— Уже пятый час! Скоро дети придут! Ни ты не одет, ни стол не готов! Потом нельзя потравить себя ностальгией?! Брось их и иди на кухню! — скомандовала супруга и удалилась парадным шагом. Михаил Андреевич, поднялся, ещё раз посмотрел на разбросанные фотографии и, уже собравшись уйти, обратил внимание на одно фото улетевшее дальше всех. Он поднял его, поправил очки и посмотрел сначала на фотографию, где был он, вихрастый, с задорными усами молодой парень вместе с группой мужчин на фоне «Белого дома». Лица на фотографии светились неподдельным счастьем, надеждой и азартом. На обороте шариковой ручкой была надпись: «Белый дом. 19 августа 1991 г.» Он ещё раз посмотрел на фото, вздохнул и положил его на столик.

Гости чуть опаздывали, что компенсировало время потраченное Михаилом Андреевичем на ностальгические реминисценции. Хоть это был и не юбилей, да и гости вполне себе не чужие: зять с дочерью и внуком Никитой, но Ольга Николаевна хлопотала и волновалась, будто их скромное жилище должна посетить английская королева, ну как минимум, её дворецкий. Михаил Андреевич, зная причину этих волнений, злился и отпускал колкости в адрес зятя.

— Что ты суету развела?! Подумаешь, зять придёт! Влад... Ни в лад, ни впопад! Поцелуй козу в кирпич! Вот тоже, имя! Влад! Был бы Владик. Теплее как-то, роднее. А то — Влад! Как шлепок по заднице!

— Михаил! — прервала Ольга Николаевна саркастический поток супруга, — Только не вздумай вступать с ним в пререкания!

— Это ещё почему? Священная корова? Подумаешь, зять — нечего взять...

— С тебя много возьмёшь! Хоть бы десятую часть получал того, сколько он получает.

— Началось... Спекулянт он! Там купил — тут продал. Много ума надо?

— Так, кто тебе мешает? Вот и молчи. Слава Богу, такой есть. Вон Ленкины подруги до сих пор незамужние или развелись, потому что за пьянчуг да дураков вышли. А Влад... поди поищи.

— Прям счастье... Да, Ленка, с её данными...

Звук подъехавшей машины и дирижерский взмах руки жены оборвал пламенную речь Михаила Андреевича. Ольга Николаевна выглянула в окно.

— Приехали, — выдохнула она и приняла положение «смирно», — Всё, Миша, никаких споров. Не смей разрушать Ленкино и моё счастье, раз уж от тебя его не дождёшься.

Михаилу Андреевичу оставалось только вздохнуть и выдавить из себя «хорошо».

 

По большому счету, Михаил Андреевич прекрасно понимал, что с зятем им действительно повезло. Уж кто знает, какие были у него интриги на стороне, но внешне брак выглядел вполне пристойно и основательно. Вот только последние лет пять он стал испытывать к зятю некоторое раздражение. Сам не понимал, почему. То ли это была зависть к успехам его в бизнесе и жизни на широкую ногу, на фоне довольно скромной, если не сказать больше, жизни Михаила Андреевича. То ли виной этому был некий цивилизационный разлом, прошедший сейчас между людьми разных возрастов, социального и материального положения. То ли это из—за отождествления образа Влада с теми чиновниками—коррупционерами, о которых рассказывают в телевизоре и интернете. Убеждённость Михаила Андреевича в том, что большие деньги можно только украсть, делали его отношение к зятю ещё более непримиримым. И чем достаток Влада становился больше, тем сильнее Михаила Андреевича грыз червь враждебности. А может, виной всему был возраст, когда ещё полного сил, желаний и страсти, тебя выносят за скобки активной жизни. Имя, которому — пенсия.

Михаил Андреевич решил для себя, что внемлет словам жены и будет тем добродушным дедушкой Мишей, каким был десять лет назад. Он радушно обнял Ленку, потормошил вихрастую голову внука, чем вызвал его недовольство, без подобострастия и учтиво поздоровался с зятем.

— Это что же, я один буду бороться с зеленым змием?

— Почему же?

— Так ты ж ведь за рулём? Или... в ГАИ всё схвачено?

— Пап, всё предусмотрено, — вклинилась Лена, — Влад вызовет «трезвого водителя».

— Ммм... «трезвого водителя»..., — протянул Михаил Андреевич и бросил ещё одну «монетку в копилку» своих претензий и к жизни и к зятю.

После дежурных поздравлений, подарков и чествований, приступили к трапезе. Ольга Николаевна кружилась вокруг зятя, словно августовская оса над арбузом. Чем так же пополняла «копилку» супруга. Никита, немного поковыряв в тарелке, с отрешенным видом и головой ушёл в смартфон.

— Никита! Спрячь телефон! — потребовала Лена, — Прояви хоть немного уважения! Слышишь?!

— Да я уже наелся..., — ответил тот и нехотя спрятал телефон в карман куртки, немного обнажив футболку со стилизованным изображением Че Гевары.

— Скучно ему с нами, — заключил Михаил Андреевич, — Да, Никит? В школе—то как?

— Хотим в Англию отправить, — деловым тоном заявил Влад, — как шестнадцать исполнится, так и отправим. Хватит, детство кончилось. Пора и за ум браться.

— В Англию? У—у—у, — снова звякнуло в «копилке», — а что же дома уже и научить некому?

— Ну почему? Только, чтобы хорошо владеть языком, лучше быть в среде его носителей. Без языка сейчас только на завод и то не на всякий.

Кто—то внутри бросил в «копилку» сразу целую горсть монет. Михаил Андреевич заёрзал.

— А чем завод плох?

— Миша, — зафиксировала настороженный взгляд Ольга Николаевна.

— Пап, ты что, хотел бы, чтобы Никита тоже, как ты всю жизнь на агрегатном проработал? И дети его? И дети детей? Династия агрегатчиков?

— Бать, — откинувшись на спинку стула и закинув на нее руку, вальяжно начал Влад, — завод сам по себе не плох. Важно, кто ты на этом заводе и какой это завод. Вот я был Китае... Слушайте... Там в белых носках можно ходить — не испачкаешь. У нас сейчас тоже к производству лицом поворачиваются. Прошло время, когда каждую мелочь за границей нужно было покупать. Своё нужно делать.

— Опомнились! Когда развалили всё, что можно, опомнились! Коммерсанты хреновы!

— Ну, так не бывает, чтобы столетие выпускать одни и те же агрегаты. Есть же прогресс? Допустим, «Волгу» двадцать первую, как начали в пятидесятых, так и до сих пор бы выпускали, так что ли? А без коммерсантов, батя, ничего не продашь. Или Вы хотите, как в 90—е? Выстроиться цепочкой возле метро и торговать железяками с завода?

— Зачем глупости говорить?! А «Волга» эта, переживёт иные «Мерседесы»!

— «Волга» — it’s cool, — поддержал деда Никита.

— Влад, может ещё салата? — решила предотвратить спор Ольга Николаевна. И ей это на некоторое время удалось.

— Да, с удовольствием. Замечательный салат. Помнишь, Лен, мы в Барселоне заказывали? Так разве сравнить?! Никитос! Попробуй бабушкин салат, ты такого больше нигде не найдёшь.

— Он ещё и дедушкин, — вставил Михаил Андреевич, не желая, чтобы Влада увели от заданной темы.

— Тем более! — принял подачу зять, — Дед у нас ещё тот кулинар. Давайте за именинника!

Михаил Андреевич не заметил никакого подвоха в словах зятя относительно его кулинарных способностей, но зато заметил строгие и предупреждающие взгляды Ольги Николаевны и дочери. Он молча выпил, не дожидаясь тоста в свою честь. Душила обида. Какая—то необъяснимая и вселенская. Он уже не был уверен, что сдержит слово, данное жене, что не будет спорить с Владом. Напротив, его распирало высказать ему всё, чем он был не доволен последнее время и в мире, и в стране, и в своей жизни. Ещё эти фотографии, словно заново пережил те счастливые моменты, как тогда чувствуя радость и трепет, запахи и ощущения, которые оказались обманутыми, растоптанными, вываленными в грязи вот такими «владами». Глядя на уверенную и довольную физиономию зятя, Михаил Андреевич помрачнел, затем встал, сам не понимая, зачем и сел опять.

— Пап, что ты? Сердце? — забеспокоилась Лена.

— Нет. Не сердце... Душа! Есть что—нибудь от души?!

— Только коньяк. Бать, душу лечат только коньяком. По себе знаю.

— Какой я тебе батя?! — взвился Михаил Андреевич.

— Миша! Это что такое?!

— Па?!

Ольга Николаевна и Лена тревожно переглянулись. Влад внешне оставался таким же спокойным и добродушным, только внимательно посмотрел на тестя.

— Пятнадцать лет был вроде нормальным. Что—то случилось?

— Влад, не обращайте внимание. Кризис среднего возраста. С утра сам не свой.

— Мам, поздновато для среднего—то возраста. Папуль, что с тобой?

— Ты ещё... психоаналитик! Нормально всё! Нет у меня никакого кризиса. Это у жизни нашей... кризис! В стране кризис! В мире кризис! А у меня нет!

— Буржуазное общество достигло своего предела. Его нужно разрушить и построить новое, справедливое,— неожиданно для всех дал о себе знать Никита. Все переглянулись.

— Вот! Правильно внучок! — оживился и повеселел Михаил Андреевич, — Наш человек! А то зажрались, кругом только деньги, погрязли в потреблятстве!

— Миша! Тут ребёнок!

— А..., — махнул он рукой, — что он не слышал?! Они сейчас матом любовные письма пишут и в любви признаются. А всё оттуда же! — Михаил Андреевич потряс указательным пальцем в глухую стену, на которой висел ГДР-овский ковёр, купленный в неравной схватке в «Лейпциге», видимо, указывая на «тлетворный Запад», — Сначала купили за джинсы, как папуасов за бусы, а потом расценки установили и на совесть, и на честь, и на стыд. Нет стыда! Делай что хочешь! Хоть без трусов скачи!

— Тут я соглашусь на все сто. Со стыдом совсем беда. А чего же тебе, сынок, не хватает—то, революционер ты наш... с айфоном? — Влад откинулся на спинку стула и скрестил руки, — Это же и Интернет придётся разрушить. Как же вы жить сможете? Все равно, что рыбу на сушу выкинуть, а?

— Зачем его разрушать? Мы должны разрушить несправедливую систему распределения богатства!

— «До основания разрушим, а потом»... Где—то я уже слышал. Ну—ну...

— Во! Правильно Никита! Ух! — Михаил Андреевич затряс кулаками, — Любите внуков, они отомстят вашим детям!

— Ещё один разрушитель... Что стар, что млад! Ты—то куда?! Я понимаю, этим, — Ольга Николаевна махнула на внука, — силы деть некуда, всё бы поломать что—нибудь, а ты чего?! В 91-м не наломался?!

— А что в 91—м?— оживился Никита.

— А дед—то твой... революционер.

— Оля, перестань! — недовольно буркнул Михаил Андреевич.

— Ну что Вы, бать, расскажите, как боролись с советской властью. Молодежи опыт передадите.

— Дед, правда, расскажи!

— Дурак был, вот и боролся! И не с советской властью! А с партократией! Думал, их уберём и заживём! Зажили...

— А что Вас сейчас не устраивает? Пропустим 90—е, понятно, бардак и мерзость. Но сейчас—то чего? Неужели хуже живём, чем в советское время?

— Хуже! Вроде картинка красивая, как в Германии... сто сортов колбасы, шмотки, демократия, а что вышло?

— А что, с колбасой перебои? Надеть нечего? Демократии не хватает?

— Вот ведь! Вот в этом и вся ваша суть! — вскочил именинник, побагровел, — Всё колбасой меряете! Коммерсанты!

— Миша! — Ольга Николаевна медленно привстала и строго посмотрела на супруга. Тот махнул рукой и сел на место.

— Что вам объяснять...

— А я, лично, не скучаю по Советскому Союзу. Молодость, конечно, хотелось бы вернуть, но это, ведь, невозможно. А в остальном... Как вспомнишь эти очереди, дефицит, блат...

— Вот и ты туда же! Тоже всё колбасой измеряешь! Чтоб брюху хорошо было! А душе? Душу ты тоже колбасой заткнёшь?

— Па, ты чего разошёлся?! Я тебя не узнаю. Что плохого в достатке? Что плохого, когда твоя дочь обеспечена, внук одет, обут, не шляется по улицам в поисках денег? Да и вы с мамой. Вон, в Черногории были, а уж в Турции уже сбилась со счету, сколько. Ты при Советском Союзе в Черногории сколько раз был? Что нужно—то? О какой душе ты говоришь?

— Да всё так! Магазины ломятся, можно ехать куда хочешь, свалки вон! Уже сваливать некуда, вся планета в мусоре! Всё так. Вот и мы думали, что можно чуть—чуть там добавить, там убрать и будет, как в Финляндии — тихо, спокойно, сытно. А вышло? Вот!

Михаил Андреевич скрутил фигу и пронёс её над столом, демонстрируя всем присутствующим её со всех сторон.

— Миша!

— Па!

Дочь с супругой одинаково грозно подняли левые брови. Влад снисходительно улыбнулся. У Никиты появился в глазах неподдельный интерес, чем же закончится дедов протест. Михаил Андреевич вышел из-за стола.

— Какую страну в базар превратили! Космос! Сибирские реки! — Михаил Андреевич встал в позу Муслима Магомаева, поющего «Вдоль по Питерской», широко раскинув руки и торжественно вскинул голову, — Будь моя воля, я бы этих тогда у «Белого дома»...

— Сами себя? Занимательно..., — с сарказмом заметил Влад.

Михаил Андреевич обернулся на реплику зятя, хотел что—то сказать, в глазах потемнело и последнее, что он увидел, был Че Гевара на майке Никиты, который рванулся к деду.