Понимание

Калиф Харун аль Рашид известен, как искатель приключений. Тайно покидая дворец, он в драном халате бродил по улицам Багдада, ввязываясь во всевозможные истории, болтая с босяками и выпивая с караванщиками. Случалось, получал пинка от слуги какого-нибудь вельможи. Бывал бит в чайхане, дрался «стенка на стенку» в кварталах ремесленников, спасался бегством от городских стражников. Однако, вернувшись, переполненный адреналином, зла ни на кого не держал и ощущал себя абсолютно счастливым.
Совсем иные цели, «отправляясь в народ», преследовал Лев Николаевич Толстой.
— Видишь ли, — объяснял он супруге, — каждому, кто считает себя писателем, крайне полезно взглянуть на мироустройство с иной стороны. Не с высоты своего социального положения, а снизу. Из народных масс, за счёт трудов коих мы с тобой, Соня, и существуем.
— Прости, — робко возражала Софья Андреевна, — но наше благосостояние зависит именно от твоих трудов. Твоего искусства. 
— Идеал всякого искусства, — неодобрительно морщился граф, — это общедоступность. Искусство лишь забава, а не важное дело, которому можно сознательно посвящать силы. Это всегда понимал и понимает рабочий, неиспорченный народ. И всякий человек, не удалившийся от жизни, не может смотреть иначе. Сколько зла от важности, приписываемой паразитами общества своим забавам!
Софья Андреевна, не желая считать себя «паразитом», робко соглашалась.
Лев Николаевич, скрывался в гардеробной, где c удовольствием осматривал специально сочинённый для походов «в народ» костюм. Усвоив со времён первых неудачных вылазок, что «встречают по одёжке», Толстой приобрёл хромовые сапоги бутылками, широкие штаны доброго сукна, пиджак с карманами и белый картуз с матерчатым козырьком. Одетый таким образом, граф смахивал на зажиточного мельника либо на управляющего в солидном хозяйстве. Встреченные мужики разговоры вели с почтительностью и уважением.
— Надо бы к зиме, — прикидывал он, — лисью шапку купить. В самый раз будет.
Проинспектировав гардероб, Лев Николаевич шёл на веранду. Требовал чаю. С лёгкой брезгливостью разворачивал свежий «Московский Листок».
Читал вслух.
«Степенен и одновременно лукав наш хлебопашец. Мы, господа, изоврались да оскоромились. Мужик же, честен, справедлив и чист душой. Только ему, живущему средь лесов и нив, понятен смысл жизни. Зачем мы на этой Земле? Куда идём? Дай ответ, народ богоносец! Прислушайтесь к нему, откройте сердца и познайте истину. Примите правду из мозолистых рук».
— А? Каково? — поворачивался Толстой к горничной. — Как считаешь, случилось наконец просветление в умах?
— На всё воля Божья, — отвечала та. — Вас, барин, на крыльце управляющий дожидается.
— Ну так зови.
Николенька, недавно взятый на службу выпускник Новоалександрийского института сельского хозяйства, из всех сил постарался придать голосу солидности.
— Извольте выслушать доклад за минувшую неделю.
Лев Николаевич кивнул.
— Вчера завершили уборку сена на Дальнем Лугу, — зачастил молодой человек. — Заменили пришедшие в негодность стёкла теплицы. Договорились о покупке двух дюжин саженцев для яблоневого сада.
— Славно.
— И, — Николенька зарделся от удовольствия, — истребован долг со скотника Матвея Зайцева. Пятнадцать рублей.
— Что так просто взял и отдал?
— Неделю стыдить и уговаривать пришлось. Судом грозили, да всё впустую. А как сняли с него портки, розги принесли и пороть начали, так вмиг деньги нашлись.
— Вот, — просиял граф. — В академии многому учат, да только главное упускают.
Толстой лукаво прищурился. Поднял палец.
— Прежде чем с мужиком дела вести, его понять требуется. У тебя, гляжу, выходит.