Как поживает Полигарпия

Тут не так давно интересовались, как поживает Полига́рпия Ше́мон. Могу сообщить, что с ней всё хорошо. Она жива, здорова, сытно накормлена и обустроена в небольшой со светло-розовыми обоями комнатке с видом на пустоту. Каждую неделю она получает от Исследовательской Лаборатории по 10 ру́вари – и каждую же неделю сдаёт отчёт о постояльце, поселившемся на шестом этаже во второй комнате от окна. Его зовут О́ктре Я́рлоу. Он думает на смеси венгерского, шведского и латыни. Пьёт много пива. Не курит. Ни с кем особенно не общается, но всегда не прочь перекинуться парой слов со случайными людьми. Например, со сторожем. (Сторож много болтает). За отчётами (ис)следователь J. приходит всегда сам, ведёт Полигарпию всегда в один и тот же ořtasáu («место пиршеств»), кормит её неизменно морепродуктами, поит игристым розовым вином, какое Полигарпия никогда не могла бы себе позволить, очень странным вином – чуть солоноватым.

Полигарпии в какой-то момент стало казаться, что (ис)следователю J. от неё, может быть, нужно что-то ещё, но нет, ему нужны были только её отчёты. Поверила бы Полигарпия и в его человеческое участие, но… неизменно, каждый раз, когда он позволял ей задать один единственный вопрос ему и она спрашивала, что случилось с поэтом-исследователем Ангада́ром, (ис)следователь J. отвечал, что поэт-исследователь Ангадар исчез и найти его не представляется возможным.

Полигарпия возвращалась в свою комнату через сад, где играл оркестр, через клуб, где крутили песни на разных языках, ложилась на свой брезентовый спальный ковёр – и думала, только об одном думала всё время: что случилось с поэтом-исследователем Ангадаром.

Однажды в гостиничной библиотеке, куда она ходила потому только, что туда ходил Октре Ярлоу, а ей нужно было за ним особенно там наблюдать, её посетила странная мысль – сходить на поэтический вечер. Поэтические вечера обычно проходили в клубе Eřténgu («Воздушный Змей») – в Заруинье (по факту – в историческом центре, то есть – в эпицентре истории), ходили на эти вечера или местные жители (которым особенно некуда больше было сходить), или большие любители поэзии. Иногда, впрочем, бывали там и концерты. Полигарпия в «Воздушном Змее» была лишь однажды, когда могла ещё себе позволить учиться, и поэзией – до встречи с поэтом Ангадаром – не интересовалась. А потом Октре Ярлоу взял в библиотеке книгу некоего шведоязычного поэта (или поэтессы) с названием «Mannen med Månen», Полигарпии пришлось попросить точно такую же и, ничего не поняв на незнакомом языке, вдруг с ужасом осознать, что даже из поэтов своего народа Kéve («e» читается как «i») назвать она может разве что Э́ллио Арио́те. А кто же ещё? Может быть, сам Ангадар – новый великий поэт? Но где бы достать его стихи…

Поэтические вечера проходили обычно по субботам (если ничего не изменилось), в начале неизменно ставили на виниле «Sabȯta vecheř» («Събота вечер» – в исполнении болгарской певицы Лили Ива́новой). Главной заповедью «Воздушного Змея» было: не пренебрегать фонотекой. Многие записи поэтов ставились с винила – в виде песен или чтений, а немые почитатели делали на сцене вид, что они – эти самые поэты, – и читали слово в слово, так что не знавший мог бы и не понять, кто перед ним, действительно ли поэт, или почитатель, его изображающий; голоса запоминались чётче лиц.

За вход – триста гро́ссул, лоскутком, конечно, – с тремя изображениями сотни, столько мелочи не унёс бы никто. Полигарпия расплатилась, получила зелёный жетон-билет, пластинка уже играла, ещё шелестели разговоры, звенели, соприкасаясь, пивные кружки. Полигарпии здесь было не по себе, особенно в одиночестве. Отсутствие компании всегда привлекало внимание. Ну не Октре Ярлоу же было приглашать на поэтический вечер! Хотя эта мысль Полигарпии уже не казалась странной.

Читали много, женщины и мужчины, и женщины, наряженные мужчинами, и мужчины, наряженные женщинами, и старики, и врачи в халатах, и дети в костюмах гномов, и такую читали чушь, что даже Полигарпии, к поэзии не привычной, не избалованной поэтическими изысками, стало не по себе, чисто физически – дурно, и душно, она выскочила на воздух, где курил – в компании одноглазой дамы с острым зонтиком – какой-то белобородый выступавший, наряженный профессором.

 – Не будет сегодня Ангадара, не знаете? – Спросила Полигарпия, щурясь.

 – Ангадара? Эрна? Давно уже не видно… – Простодушно сказал наряженный профессором.

 – А где же он? – Спросила Полигарпия.

 – Да кто ж знает… – Вздохнул наряженный профессором.

 – А мне у него последнее не понравилось вообще… – Вмешалась одноглазая дама, она курила длинную трубку.

 – Да нет, хорошее, не лучше и не хуже предыдущего, – сказал ещё один из выступавших – со стихами явно не своими, ибо голос его был абсолютно тенор, а поэт его читал басом. Он закурил папиросу.

 – А когда это было? – Спросила Полигарпия.

 – Недели две или три прошло… – Был ответ.

Потом выступал панк-поэт с ирокезом «во всю спину» – Джон Купер Кларк, вращалась пластинка «Streets» – первый релиз лейбла Beggars Banquet (будущий 4AD). С ним были ребята-поклонники, они стремились напиться как можно быстрее, вопили, перебивая кумира, кто-то потом со сцены прыгал в толпу – кажется, кто-то из зрителей. Потом все они ушли вместе с выступавшим. Стало тише. Выступал растаманский поэт, его слушатели что-то курили прямо перед сценой, громко смеялись. Потом и они все ушли. Проигрыватели (кажется, их было четыре) работали непрерывно…

Полигарпия начала курить табак, кто-то угостил – надо было поговорить.

 – Может ещё быть книга Ангадара в букинистической лавке на Садовом Перекрёстке, – сказала одна женщина. Кажется, её звали… Полигарпия и не вспомнила бы. Но глаза у неё были тёмно-зелёные, и она не выступала.

Утром Полигарпия поехала на Садовый Перекрёсток – это теперь конечная двадцать третьего трамвая, оттуда куда-то уходит лазурный микроавтобус. Этот район манит зелёностью непроходимых садов, куда любой забрести решил бы разве что во сне (swea, «e» читается как «i», prakeve, в переводе «сны/грёзы»).

Бледный профессор с зеленоватой бородой продал Полигарпии за 400 гроссул (тоже лоскутком) последний – случайно облитый сладким чаем – экземпляр книги Эрнесто Амадеуша Ангадара «Ploceswod» («Свиток»): восемь стихотворений с подстрочниками на тридцати пяти языках. Всю ночь Полигарпия читала эту книгу – и плакала страшными неиссякающими слезами, которые сожгли её лицо до багровости. «Найти его – во что бы то ни стало», – вот что решила Полигарпия.

(иллюстрация автора)