Чуть впереди

Вечер — это когда папа приходит с работы. Иногда он приходит в девять вечера, и вечер оказывается совсем короткий, а иногда — в шесть и вечер получается длинный, как я люблю. Ведь, правда, папа ни разу не говорил про работу: «Сегодня вечером эти юзеры совсем обнаглели». Юзеры — это дяди и тети у папы на работе, которые ничего не знают, кроме своей физики. А когда его вдруг снова вызывают на работу, он никогда не говорил: «Опять сегодня днем выдергивали, чтобы кнопочку нажать». Выдергивали, это потому, что вечером папа успевает укорениться дома. 

А ту кнопочку я себе очень хорошо представляю. Она большая и красная. Большая — понятно почему. Если приходится звать папу, чтобы нажать кнопочку, кнопочка должна быть очень большой, потому что папа большой и сильный. А красная — это потому, что красный — мой любимый цвет. 

Поэтому когда мы с папой начинаем играть в какую-нибудь из настольных игр, я всегда выбираю себе красную фишку и желтые кубики. Желтые кубики — это не потому, что я люблю еще и желтый цвет, просто других кубиков у нас нет. А папа всегда выбирает себе синюю фишку, потому что папин любимый цвет — синий. У него даже специальный любимый экран есть, синий экран смерти. Почему — смерти — я не знаю, но папа про него часто рассказывает. А вообще у папы не один любимый цвет. 

Как-то к нам вечером пришли папины друзья, чтобы попить пива, и дядя Сережа достал тетрадку с цветными квадратиками и предлагал всем погадать. У него было какое-то новое люшерное гадание. Он всем предлагал назвать разные цвета, сначала любимые, а потом нелюбимые. А папа даже в тетрадку смотреть не стал, оттарабанил без запинки: бело-зеленый, зеленый, бело-оранжевый, синий, бело-синий, оранжевый, бело-коричневый, коричневый. Дядя Сережа очень удивился и попросил повторить, папа повторил. Дядя Сережа их записал и сказал, что такое с ним первый раз, он сходит на работу и проконсультируется, чтобы в результате не напутать. А потом он, когда приходил, никогда про гадание это не говорил. 

Я спрашивал у папы, а он смеялся и говорил, что это волшебные цвета, и если их не путать, то всегда будет все в порядке с интернетом. 

Что такое интернет, я тоже знаю. Он у нас дома сидит в большом мониторе на столе. И я в нем каждый день, когда прихожу от бабушки, с папой разговариваю. Есть такая специальная программа, называется жаббер. Я еще очень медленно разговариваю, только «hi» и «ok» быстро говорю, это «привет» и «хорошо» по-английски, а папа очень быстро может говорить, я даже читать так быстро не умею. Правда, он не всегда сразу отвечает, это значит, его или юзеры достают, или директор на ковер вызывает. Директор, наверное, тоже сильный, но не такой сильный как папа. Потому что папа всегда говорит, что директор его никак забороть не может. 

А когда папа на месте, он сразу мне отвечает. Иногда просто разговаривает, а иногда отвечает непонятными словами — они такие синенькие и подчеркнутые. Тогда на них нужно тыкнуть мышкой и компьютер покажет что-нибудь смешное или мультик. Я всегда тыкаю и смотрю. А бабушка удивляется и говорит, что лучше бы папа чему-нибудь путевому мальчика научил в пять лет. 

А потом уже и папа приходит с работы, и нам с ним всегда очень интересно. Сначала он раздевается и моется. Моется он не так как я — только руки и лицо — он моется, раздевшись до пояса, наклоняется под самый кран и долго трет себя мочалкой с мылом, так что брызги летят на меня тоже, потому что я стою рядом и держу полотенце наготове. А потом еще моет голову, чтобы вымыть из нее все, что на работе туда попадает. А потом папа ужинает. Точнее, мы вместе ужинаем. С папой ужинать всегда очень вкусно. Потому что папа, в отличие от бабы Любы, всегда готовит все вредное. Например, пельмени или макароны по-флотски. И всегда готовит их по-разному. Это зависит от того, какую вермишель он купил. Если тоненькую, то по-североморски, если совсем тоненькую, то по-тихоокеански, а если спагетти — это такая длинная прямая вермишель итальянская — то по-итальянски. А я больше всего люблю, когда папа готовит волосатые сосиски. Или сардельки, я никак не могу запомнить, кто из них кто. Толстые, кажется, сардельки. Или шпикачки? А тонкие — сосиски? Вот и я всегда путаюсь. Папа протыкает эти сосиски-сардельки спагеттинами насквозь часто-часто и варит в кастрюле. Когда вынимает, сосиски-сардельки так покрыты висящими спагеттинами, как будто обросли волосами. Получается очень вкусно, особенно с кетчупом. Папа мне разрешает брать кетчуп. Бабушка его всегда за это ругает, а он отвечает, что пол-ложки томатной пасты с солью и перцем никак повредить не смогут, а все статьи о вреде полуфабрикатов, финансируются владельцами ресторанов, в которые люди будут ходить, если в магазинах не будет ничего быстроваримого или скорожарящегося. Тут бабушка обычно говорит, что папе надо жениться, а папа всегда говорит, что уже женился. А бабушка после этого иногда плачет и кладет трубку. 

Я спросил папу, что значит жениться, а он сказал, что это когда все живут вместе, и папа, и мама, и дети. А я тогда сказал, что папе надо срочно жениться, чтобы мама жила с нами. А папа сказал, что он обязательно это сделает. И погладил меня по голове. И отправил спать. 

Я очень не люблю ложиться спать, потому что меня укладывают, когда еще совсем рано. Летом за окном в это время еще совсем светло. Большая стрелка на часах смотрит вверх, а маленькая — точно влево. Это 9 часов вечера, или, если смотреть на часах на компьютере или у папы на телефоне — 21 час 00 минут. Я всегда ложусь в это время. 

А я бы хотел ложиться позже, потому что мама всегда приходит очень поздно вечером, как сказал, однажды папа, с первыми звездами, почти в полночь. Она приходит тихонько, так, что ее не слышно и не видно. Сидит недолго около моей кровати, и папа говорит, что пока она сидит у моей кровати, я всегда улыбаюсь во сне. А потом садится за компьютер, и они долго еще вместе с папой работают. Они разговаривают, и иногда я просыпаюсь ночью, чтобы сходить в туалет, если папа разрешает мне перед сном выпить стакан лимонада, и я вижу, что папа сидит за компьютером, когда маленькая стрелка даже смотрит точно вправо, на цифру 3. Я никогда не мешаю, и папа знает, что я не помешаю, я только стою и смотрю, как на экране появляются и пропадают мамины слова. Я немножко уже читаю, но то, что пишет мама, все равно понять не могу. Это потому что мама — физик, и она пишет про физику, которую я еще не учил, а папа — системный администратор в маминой лаборатории, и он пишет про компьютеры, про которые можно не учить, потому что и так все понятно. 

Папа говорит, что эксперимент, в котором участвовала мама, закончился неудачно. Она не смогла вернуться, и теперь живет чуть-чуть перед нами, буквально на полсекунды. Или еще меньше. Папа думал сначала, что мама погибла, но мама смогла связаться с ним из будущего с помощью нашего компьютера. И теперь она каждый вечер приходит домой, и печатает на нашем компьютере. Этот компьютер был на работе во время эксперимента, и папа говорит, что он тоже находится наполовину у нас, а на вторую половину на полсекунды впереди, где живет сейчас наша мама. И папа специально принес этот компьютер домой, и вечером они вместе готовятся к эксперименту, чтобы мама полностью вернулась к нам. 

Я спросил папу, когда мама снова будет с нами, потому что я очень соскучился. Я каждое утро просыпаюсь, и помню ее запах, ее улыбку, ее слова и смех. Я помню, как она гладила меня по голове. А хочу просыпаться, чтобы мама была с нами. 

А папа говорит, что все получится, даже после тысячи неудач обязательно будет удачный эксперимент. Поэтому сдаваться никогда нельзя, и нужно быть уверенным, что когда-нибудь вечером папа придет домой вместе с мамой.