Язык

Дом наш стоял в большом яблочном саду, а при доме был огород, где росла картошка и всякие овощи. Когда все дети плескались на озере, мы пололи. Полоть приходилось много. Помимо огорода возле дома, был еще так называемый «большой огород» — на «старой деревне» возле хижины погорельцы-свиновода Красотьевича.

            Однажды летним днем, когда я читал, а брат смотрел телевизор, в дом подобно вихрю ворвался отец.

            — Батька пашет, как папа Карло, а вы, как сурки, забились!

            — Ничего мы не забились, — возразил Пашка.

            — Один читает — скоро зачитается, а второй «АБВГДейку» какую-то смотрит, неуч!

            — Я английский язык учу, — надулся брат. — Тут показывают, а я повторяю.

            — Уж шибко ты умный, как я погляжу, прямо страшно. И много уже выучил? — ехидно спросил папаша.

            — Ну… вот… тейкимовэй, например.

            — И что это значит?

            — Уведите его…

            — Очень нужная фраза. А еще что-нибудь можешь забацать?

            — Ком хере…

            — Что за херня?

            — Подойди…

            — Еще?

            — Иц э кэт…

            — А это что за абракадабра?

            — Кошка…

            — Неуч! Запомни: Лондон из-зе кэпитал оф Грейтбритан, май нэйм из Виктор — и вполне тебе хватит для общения с интуристами. А то понавыдумывали котов всяких, кормить нечем. Еще и огурцы твои кэты жрут ни в памяти. Кстати, как будет огурец?

            — Ну… — брат потерянно посмотрел на меня.

            — Грин… — начал соображать я, — кукумбер, — слово, словно само всплыло в голове.

            — Гринкумбер, — бодро подхватил Пашка.

            — Все с тобой ясно, кумбер. Митрофанушка ты натуральный. А что такое «шпринг-минен» знаешь?

            — Не знаю, — пожал плечами Пашка.

            — Это немецкая прыгающая мина S-34. Наступил бы на нее и все — кирдык, пишите письма.

            — А что, если бы он знал и наступил, то кирдыка не было бы? — спросил я.

            — Разговорчики в строю! — прикрикнул отец. — Совсем разболтались! Вижу, брожение умов у вас — это от безделья.

            — По-немецки спрашивать — это не честно, — сказал Пашка. — Я же английский учу.

            — Хорошо, — согласился отец, — А знаешь как агрокультура по-англицки?

            — Нет…

            — Агрикалчирал! Во! Вот, чтобы знал, бери тяпку и вместе с Владом дуй огород полоть. А то батька вкалывает, а они сидят тут, английский изучают! Тьфу!

            — Мне нельзя полоть, я вижу плохо, — пробурчал Пашка.

            — Как ложкой орудовать, так видишь — значит, и полоть сможешь, — отрезал отец. — Я воспитаю из вас настоящих мужиков, которые не будут уступать всяким выскочкам! Вперед на огород! В битву за урожай! Отступать некуда — за нами Москва!

            — На большой огород идти? — обреченно уточнил я.

            — Конечно. Бураки и картошка из любого сделают человека! А то так и будете неучами сидеть в этой провинциальной дыре, а вот ежели окультуритесь, то имеете шанс попасть во вполне себе приличное местечко.

            — Из кого бураки и картошка сделали человека? — поинтересовался я.

            — Пример тебе нужен? — почесал лысину. — Вот Юра Гагарин — отличный пример. Он грядки полол, когда был пионер. Во, стихи! — восхитился собой папаша.

            — Понятно…

            Вечером отец приехал на огород и, брезгливо морщась, скептически оглядел итоги нашей работы.

            — МладшОй, ты вон ту грядку полол, — безошибочно ткнул пальцем.

            — А как ты догадался?

            — Делал Федя на свою морду глядя.

            — Я не Федя, — насупился Пашка.

            — Это еще как поглядеть… Тут не надо быть Шерлоком Холмсом — где ботва картофельная порублена, там ты полол.

            — Я вижу плохо… — блеснул перевязанными синей изолентой очками брат.

            — При Сталине и слепые пололи! А ты, значит, саботируешь? Мы в детстве траву косили и Ленику 

[1] тоже не нравилось косить. Он сломал три косы — думал, что самый умный. Но и на него нашли управу — посадили косы отбивать и точить. Я тебя тоже обуздаю — будешь тяпки полировать!

            — Зачем? — не понял я.

            — А затем, что у полированной тяпки трение о почву снижается и ею полоть легче.

            — Прямо до такой степени снижается? — не поверил я.

            — Вот и проверишь, чтобы с батькой не спорил. Возьму-ка я еще свеколки в совхозе. Половину прополешь обычной тяпкой, а половину — шлифованной.

            — А если Пашка не успеет отшлифовать?

            — Не успеет — поможешь! Всё, хватит пререкаться, живо в машину!

            По приезду домой отец выдал Пашке тяпку, широкую простыню наждачки, спертую с завода, большой зеленый кирпич пасты ГОИ оттуда же и старый валенок.

            — Сначала шкуркой шлифуй, а потом бери ГОИ и валенком полируй. Понял?

            — А ужин?

            — Какой ужин? Кстати, как будет ужин по англицки?

            — Не знаю…

            — Вот видишь? Никакой пользы нет от английского. Иди, шлифуй, насчет ужина я подумаю.

            — Витя, жестоко ребенка оставлять без ужина, — высказалась слышавшая разговор мать, — пускай покушает, а потом хоть всю ночь шлифует.

            — Пускай сейчас шлифует, пока светло, а то будет потом ночью свет переводить.

            — Свечку зажжем ему и все дела.

            — Точно, экономия будет.

            — Ужинай, а потом приступай, — объявил отец Пашке.

            — Да, и ты, Влад, помоги брату, нечего бока отлеживать, — повернулся отец ко мне.

            — Как мы будем одну тяпку вдвоем шлифовать? — задал я резонный вопрос.

            — Зачем одну? — в хитрой улыбке искривил лицо папаша. — У нас их четыре. Как раз вам две отшлифовать, а две будут обычные. Если шлифованными легче полоть, то продажу наладим, — мечтательно ощерился зубами, — будет и от вас, спиногрызы кургузые, польза.

            После ужина нас ожидал неполитый огород. Полив закончился уже затемно, а потом мы отправились выполнять указание родителя. Свечи нам не дали.

            — Там фонари есть, — сказала мать, — хватит света, а то еще пожар со свечой устроите.

            Полночи, сидя на пнях во дворе, под тусклым светом висящего на березе фонаря и призрачной Луны, мы шлифовали проклятые тяпки. Утром, полусонных, отец отвез нас на взятый надел совхозной свеклы, расположенный на поле за кладбищем.

            — Прополка на свежем воздухе, дети мои, лучшее средство от мозгового брожения. Дерзайте! И пошли они Солнцем палимы, — так напутствовал, уезжая.

            И мы дерзали. Пашка шел, угрюмо тюкая тяпкой, куда придется, а я полол сразу по полторы гряды: одну целиком и половину другой. Такая технология позволяла полоть в полтора раза быстрее обычного, но конец гряд все так-же терялся вдали. К обеду, обессилевшие, потянулись по жаре домой, завистливо глядя на плескающихся в озере детей.

            — Почему так получается? — спросил брат. — Озеро наш батя сделал, а купаемся в нем не мы?

            — Понимаешь, Паш, жизнь такая несправедливая штука…

            Дома отец, довольный жизнью, пил холодное молоко после плотного обеда, мурлыча себе под нос какую-то песенку. Изо рта его свисал зеленый лист хрена — мать летом клала в молоко листья хрена, чтобы оно не скисало.

            — Привет, обезьяны волосатые, — поприветствовал он нас, — ну что, поняли, как людями становятся?

            — Да.

            — Молодцы! Значит, продолжим превращение в человеков. Полоть — это не по яблоням с гиканьем зикать. Пообедаете и принимайтесь за тяпки.

            — У меня руки болят, — пожаловался Пашка.

            — По яблоням как слонопотамы носиться руки не болят? А тут начали болеть? Это чудесно, сын мой! Как говорится, у неумеки руки не болят. Вот ты и перестаешь быть неумекой. Похвально!

            После скудного обеда, доев то, что осталось после папаши, мы вышли во двор и вновь взялись за ненавистные тяпки.

            — Я больше не выдержу, — едва не плакал брат.

            — Потерпи, сейчас батя уедет на работу и все будет хорошо.

            — Чего хорошего будет?

            — Увидишь…

            Отец, вздремнув часок после обеда, вышел во двор и скептически посмотрел на нас.

            — Делаете вид, что трудитесь? Учтите, вечером проверю, — он отбыл на работу.

            Я взял тяпки, влез сквозь щель в стене в отцовскую мастерскую и за полчаса на электроточиле превратил поверхность тяпок в зеркало. Благо, в арсенале папаши были натырены и лепестковые и войлочные круги. Не забыв тщательно устранить следы, я выбрался наружу и передал тяпки брату.

            — Учись, пока я жив.

            — А если не поверит, что это мы сделали?

            — Куда ему деваться? Пошли в дом.

            Приехавший вечером родитель с недоверием осмотрел тяпки, посмотрелся в них, рассматривая себя, но не нашел к чему придраться.

            — Умеете же, когда захотите! Хоть брейся в них глядя, молодцы! Орлы! Богатыри немы! Все в меня! Ужинайте и спать. Завтра поедем на испытания.

            Испытания не подтвердили преимуществ шлифованных тяпок и приунывший папаша охладел к идее наладить их производство.

            — Ладно, я еще что-нибудь придумаю, — обнадежил нас, — а вы пока учите свой англицкий, дармоеды. Ишь ты, кукумберы, язви их кочерыжку!

 

[1] Младший брат отца.

«Наследники Мишки Квакина. Том II» https://ridero.ru/books/nasledniki_mishki_kvakina_1/