ПРЕДТЕЧИ СЮРРЕАЛИЗМА
Был год 1992-й… Или третий? Год был хреновый. Страшный, бардачный, голодный, усугублённый резким падением недавно введенной национальной валюты. В те времена мы боролись с инфляцией просто — сбрасывались большой компанией на водку, а закуску из семейных запасов (домашнюю икру, лечо или там огурчики-помидорчики) каждый тащил из дома.
Собирались мы обычно у Тинки, поскольку жила она без родителей, а из врагов ночного веселья имела в наличии только соседку сверху.
Тинка звала ее Старой Немкой, и жаловалась на то, что эта, прикидывающаяся немощной, дамочка каждое утро звучно прыгает со шкафа. Причем, не единожды.
Для остальных Старая Немка долгое время была сказочным персонажем, никто ее не видел, но все участники посиделок сочиняли про эту незримую угрозу нашему ночному благополучию всевозможные шутки, анекдоты, мифы и легенды. Но на этот раз реестром наших случайных знакомств злая судьба распорядилась по-своему. Попив водки в четыре гитары, губную гармошку и пяток различных ударных инструментов, мы таки вызвали дух и тело Старой Немки.
Выключив (из предосторожности) свет в прихожей и прихватив меня (видимо, от большой храбрости), Тинка нехотя пошаркала на зов настырного звонка. На часах было без двадцати два, когда дверь в неведомое открылась…
Старая Немка оказалась довольно упитанной тумбочкообразной бабеттой лет 45, со следами бурной молодости на лице.
После непродолжительного крика и взаимных обвинений наступила странная пауза — Старая Немка неожиданно заткнула фонтан своих настоятельных обид. Обернувшись, я тоже приху… в общем, призадумался.
Вы помните модные в советские времена двери из волнистого стекла? Изображение за ними было расплывчатым и мутным, как в русалочьем царстве.
Пока мы с Тинкой препирались со злобной Старой Немкой, гости (в том числе и американские) затаились, а Тимыч, нацепив на себя лупастые зеркальные очки в зеленой оправе, прильнул к стеклу и стал проделывать руками, плечами и тазом замысловатые телодвижения.
С нашей же стороны он виделся то ли брачующимся бычьим цепнем, то ли Королем Тритонов на рыбацкой сковороде, то ли обкуренным Ихтиандром с шилом в заднице…
Заткнутая непостижимым для ее сознания зрелищем, Старая Немка поспешно ретировалась, а мы так и не смогли шумно выпить на радостях — водка кончилась.
Поскольку остальные в компании были либо девахами, либо вообще не местными и малопьющими американскими гостями, участь ходоков за водкою постигла ранее густо засыпанного овациями Тимыча и меня.
Пребывавший в прострации после пережитого покушения Беднов (машину, в которой Андрюха намедни ехал, какие-то добрые молодцы расстреляли в упор из Макарова), выходить в ближайшие трое суток никуда не собирался. И правильно. За окном колыхался туман и накрапывал мерзкий дождишко, а зонтов ни у кого не было. Тинка свой, как водится, найти не смогла. Пришлось импровизировать.
Девахи скрутили на моей голове тюрбан из двух длинных шарфов (черного и красного), а чтобы лучше видеть, я нацепил свои эксклюзивные очки, трещины на которых за день до этого хаотично заклеил разноцветными обрезками оракала. Тимыч «вместо шапки на ходу» надел им же сшитый чехол от гитары. На Тимыче он выглядел, как куклуксклановский капюшон, лишнее было закинуто на спину, посередине которой выперлась чудовищная ручка от чемодана. Не были забыты и зеленые окуляры. Нам насобирали кругленькую сумму в 10 сом, и наказали идти в круглосуточный комок за три квартала на угол Токотогула и Молодой Гвардии — водка там была якобы дешевле.
Видок у нас был еще тот. То ли моджахеды на выданье, то ли сатанисты на промысле. Видимость, впрочем, тоже была хреновая, особенно в наших темных очках. Несмотря на это, через два квартала мы наткнулись на толпу местных гопников, но мужественно продолжили движение к светлому будущему.
Охреневшие от увиденного, гопники не сказали нам вслед ни слова. Даже не свистнули. Добравшись до заветного комка и почти просунув голову в малюсенькое окошко, мы узнали, что самая дешевая водка за ночь подорожала на 1 сом, которого у нас как раз-таки и не было. Продавщица лет сорока обладала, видимо, крепкими нервами, поскольку на наш видок прореагировала только участливам вопросом: «Что, мальчики, допились?»
Торг был долгим… Тимыч блистал эрудицией и своей знаменитой логикой, я рассыпал черные жемчуга цитат и слегка подвядшие цветы красноречия, но закаленная ночными продажами мадам незыблемо стояла на своем. Смеялась в лицо, демонстративно уходила в подсобку, курила сигареты с ментолом, читала нам лекцию о вреде пьянства, пока Тимыч не сразил ее (ставшей впоследствии бессмертной) фразой: «А Вы на сом отпейте!»
Слово прозвучало, и компромисс был найден. Пошарив минут пять по закромам и сусекам, хранительница заветного поставила перед нами зеленоватую поллитровку, в которой водки было явно меньше означенной нормы. Где-то на хороший глоток. На радостях Тимыч обозвал ее девицей-красавицей, а я — валькирией.
Принесенная нами водка сильно отдавала ацетоном, но смешав ее с растворимым кофе и малиновым вареньем (закуска к нашему возвращению, естественно, иссякла) мы все же насладились выстраданным. И не им одним. Ноюшка (так мы ласково звали Ноя Рубенса, как выяснилось впоследствии, дальнего родственника Маргоши) услаждал наш слух мериканьскими блюзами и собственноручно изваянными песнями на русском до самого рассвета.
Собирались мы обычно у Тинки, поскольку жила она без родителей, а из врагов ночного веселья имела в наличии только соседку сверху.
Тинка звала ее Старой Немкой, и жаловалась на то, что эта, прикидывающаяся немощной, дамочка каждое утро звучно прыгает со шкафа. Причем, не единожды.
Для остальных Старая Немка долгое время была сказочным персонажем, никто ее не видел, но все участники посиделок сочиняли про эту незримую угрозу нашему ночному благополучию всевозможные шутки, анекдоты, мифы и легенды. Но на этот раз реестром наших случайных знакомств злая судьба распорядилась по-своему. Попив водки в четыре гитары, губную гармошку и пяток различных ударных инструментов, мы таки вызвали дух и тело Старой Немки.
Выключив (из предосторожности) свет в прихожей и прихватив меня (видимо, от большой храбрости), Тинка нехотя пошаркала на зов настырного звонка. На часах было без двадцати два, когда дверь в неведомое открылась…
Старая Немка оказалась довольно упитанной тумбочкообразной бабеттой лет 45, со следами бурной молодости на лице.
После непродолжительного крика и взаимных обвинений наступила странная пауза — Старая Немка неожиданно заткнула фонтан своих настоятельных обид. Обернувшись, я тоже приху… в общем, призадумался.
Вы помните модные в советские времена двери из волнистого стекла? Изображение за ними было расплывчатым и мутным, как в русалочьем царстве.
Пока мы с Тинкой препирались со злобной Старой Немкой, гости (в том числе и американские) затаились, а Тимыч, нацепив на себя лупастые зеркальные очки в зеленой оправе, прильнул к стеклу и стал проделывать руками, плечами и тазом замысловатые телодвижения.
С нашей же стороны он виделся то ли брачующимся бычьим цепнем, то ли Королем Тритонов на рыбацкой сковороде, то ли обкуренным Ихтиандром с шилом в заднице…
Заткнутая непостижимым для ее сознания зрелищем, Старая Немка поспешно ретировалась, а мы так и не смогли шумно выпить на радостях — водка кончилась.
Поскольку остальные в компании были либо девахами, либо вообще не местными и малопьющими американскими гостями, участь ходоков за водкою постигла ранее густо засыпанного овациями Тимыча и меня.
Пребывавший в прострации после пережитого покушения Беднов (машину, в которой Андрюха намедни ехал, какие-то добрые молодцы расстреляли в упор из Макарова), выходить в ближайшие трое суток никуда не собирался. И правильно. За окном колыхался туман и накрапывал мерзкий дождишко, а зонтов ни у кого не было. Тинка свой, как водится, найти не смогла. Пришлось импровизировать.
Девахи скрутили на моей голове тюрбан из двух длинных шарфов (черного и красного), а чтобы лучше видеть, я нацепил свои эксклюзивные очки, трещины на которых за день до этого хаотично заклеил разноцветными обрезками оракала. Тимыч «вместо шапки на ходу» надел им же сшитый чехол от гитары. На Тимыче он выглядел, как куклуксклановский капюшон, лишнее было закинуто на спину, посередине которой выперлась чудовищная ручка от чемодана. Не были забыты и зеленые окуляры. Нам насобирали кругленькую сумму в 10 сом, и наказали идти в круглосуточный комок за три квартала на угол Токотогула и Молодой Гвардии — водка там была якобы дешевле.
Видок у нас был еще тот. То ли моджахеды на выданье, то ли сатанисты на промысле. Видимость, впрочем, тоже была хреновая, особенно в наших темных очках. Несмотря на это, через два квартала мы наткнулись на толпу местных гопников, но мужественно продолжили движение к светлому будущему.
Охреневшие от увиденного, гопники не сказали нам вслед ни слова. Даже не свистнули. Добравшись до заветного комка и почти просунув голову в малюсенькое окошко, мы узнали, что самая дешевая водка за ночь подорожала на 1 сом, которого у нас как раз-таки и не было. Продавщица лет сорока обладала, видимо, крепкими нервами, поскольку на наш видок прореагировала только участливам вопросом: «Что, мальчики, допились?»
Торг был долгим… Тимыч блистал эрудицией и своей знаменитой логикой, я рассыпал черные жемчуга цитат и слегка подвядшие цветы красноречия, но закаленная ночными продажами мадам незыблемо стояла на своем. Смеялась в лицо, демонстративно уходила в подсобку, курила сигареты с ментолом, читала нам лекцию о вреде пьянства, пока Тимыч не сразил ее (ставшей впоследствии бессмертной) фразой: «А Вы на сом отпейте!»
Слово прозвучало, и компромисс был найден. Пошарив минут пять по закромам и сусекам, хранительница заветного поставила перед нами зеленоватую поллитровку, в которой водки было явно меньше означенной нормы. Где-то на хороший глоток. На радостях Тимыч обозвал ее девицей-красавицей, а я — валькирией.
Принесенная нами водка сильно отдавала ацетоном, но смешав ее с растворимым кофе и малиновым вареньем (закуска к нашему возвращению, естественно, иссякла) мы все же насладились выстраданным. И не им одним. Ноюшка (так мы ласково звали Ноя Рубенса, как выяснилось впоследствии, дальнего родственника Маргоши) услаждал наш слух мериканьскими блюзами и собственноручно изваянными песнями на русском до самого рассвета.