Живые мышата (часть 2)

Анатолий из кафе “Забава” поймал меня на остановке, когда я пел пожилой гражданке песню “Любви не миновать”. Гражданка на словах “у любви много разных лиц, но запомнить нам навек суждено одно, лишь одно” начала плакать и плакала до тех пор, пока не пришел ее автобус. При виде автобуса она плакать перестала, потому что автобус ходил редко - и радость от его прихода перебила тоску по минувшей любви, которой не миновать. 

Когда она укатила, я и заметил знакомую тощую фигурку. 

– Посидим? – спросил у меня Анатолий из кафе “Забава”. 

Я согласился, и мы присели под козырьком остановки. 

– У гражданки тоже супруг умер, – я первый начал разговор, потому что Анатолий чего-то стеснялся. – Она как раз на кладбище поехала, чтобы мужу конфеток передать. 

– Я не хожу на могилу супруги, – сказал Анатолий. – Она дома лежит, потому что нетленная. 

– А так можно? – поразился я даже не тому факту, что жена Анатолия нетленная, а тому, что он как-то умудрился обойти правила, по которым умершего человека нужно было хоронить. 

– Можно, – нехотя ответил он. – Но речь сейчас не об этом. Вам ведь всего год остался, да? 

Я хотел было вяло и банально пошутить: “Поручик, вы инспектор Бордов?”, но не стал. Информация о живых классиках была открытой. 

– Да, – сказал я, – но об этом не принято напоминать. 

– Я знаю, – кивнул Анатолий. – Я хочу вам помочь, как вы тогда помогли мне. 

Он раскрыл сумку и вытащил оттуда пузырек и упаковку стерильных шприцов. 

– Смерть будет безболезненной, – уверил он меня, поставив пузырек со шприцами на пустое сиденье между нами. 

– Вы сошли с ума? – вежливо поинтересовался я. 

– Нет! – рявкнул он. – Моя жена действительно нетленная! Она пахнет пихтой и лавандой! 

– Охотно верю. А пойдемте ко мне? У меня коньяк дома есть. Поговорим, вы мне про жену расскажете, а заодно про то, что это за пузырек. 

Я решил, что для начала мне стоит убрать с улицы буйного, хотя и очень тщедушного человека, который расхаживает непонятно с чем в сумке. 

Анатолий встал и убрал в сумку дары, предназначавшиеся для меня. 

– Ведите, – сухо сказал он, а я в очередной раз поразился тому, как быстро этот человек умеет выходить из себя, а потом входить обратно. 

До моего дома мы шли молча. Анатолий иногда закидывал голову к небу так, что пушистые волосы его свешивались вниз на манер, которым дети рисуют струи дождя из тучки. 

В квартире Анатолий присел на кухонный стул и во второй раз достал из сумки нехристианские ценности. 

– Вы только записку не забудьте написать, – сказал он деловито. 

– Зачем? Чтобы никто не нашел на пузырьке ваших отпечатков пальцев? 

Анатолий достал из сумки полотенце и тщательно вытер пузырек. 

– Не только, – ответил он. – Чтобы все поняли, что вы ушли из жизни добровольно. Не по принуждению. Ушли свободным, по собственному выбору, а не согласно букве Устава. Чтобы ушел не Летов-5, а настоящий вы. Тот, кого загнали в ловушку, но он смог из нее выбраться. Не мне вам объяснять, что сбежать у вас не выйдет. Всех всегда ловят. Всех. И потом смерть все равно будет, но не та, которую я вам предлагаю. Та, которую вы не выбирали. Острая дыхательная недостаточность на фоне отравления алкоголем. 

Говорил Анатолий веско. Каждое слово его было налито смыслом - и каждое чувствительно попало в меня. 

Мне внезапно стало противно. Противно от того, что только что этот Кощей обесценил смерть Гоголя-94, которого все называли сукой, но чью смелость мы  все втайне одобряли на уровне взглядов. Чьей смелости завидовали. Не сам он принял такое решение, а помогли ему. 

– Со сколькими вы уже успели поговорить? – с трудом проговорил я. 

– С четырьмя из разных городов. Ваш Гоголь был последним, – легко сознался Анатолий. 

– Сколько из них воспользовалось вашим предложением? 

– Четверо. 

Я уважительно присвистнул. 

– Значит, вы мне соврали. 

Анатолий растерянно улыбнулся. 

– Когда? 

– Там, на остановке. Вы сказали, что хотите помочь мне так же, как я помог вам. Слишком многим вы помогаете. Да и вряд ли вы работаете в автобусном парке. А супруга ваша точно нетленная? 

Я не успел отследить, как Анатолий вскочил со стула и с неожиданной силой швырнул его в стену. 

На стене осталась вмятина, зато стул остался целым. Хороший стул, крепкий. Не жалеет государство крепких стульев для живых классиков. Лампочки можно смело менять с таких стульев. Вешаться можно. 

– Моя жена точно нетленная! – сурово сказал Анатолий, поднимая стул и снова присаживаясь. – Видоизменилась немного, но это и понятно. А насчет другого я действительно немного приврал - про парк автобусный и пьющих коллег. Хотел для начала посмотреть на вас поближе. 

Наверное, полностью из условно здоровых людей меня смогут понять некоторые живые классики, агенты разведки и актеры сериалов, которые длятся целую вечность. Когда живешь двойной жизнью, порой между двумя этими “я” нет мостика. Нет духовного мозолистого тела, соединяющего разные аспекты личности. 

Толстой вот наш рассказывает, что чаще всего его воспоминания о детстве, прошедшем в пятиэтажках, мешаются с воспоминаниями Левочки. Про то как он, лет девяти-десяти, выходит во двор, окруженный с трех сторон хрущевками. Выходит, наполнившись предощущением бесконечного летнего дня. Кучер подводит ему лошадь, громко цокающую подковами по асфальту и говорит: “Не извольте раздавить собак во время охоты”. И действительно - борзые выбегают из соседнего подъезда и усаживаются возле лошадиных ног, а та нервно перешагивает. 

У меня такого никогда не было. Был я, был Летов и все, что я о нем знал. Фокус был в том, что между нами был разлом - не разлом, пропасть - не пропасть. Сложно объяснить, но что-то во мне, не Летов и не я, полюбило стоять на краю этого разлома, из которого наверх поднималось безмыслие, свежее, как июньское утро. И в безмыслии этом мне виделось многое. 

– Тебе нужны смерти живых классиков, – сказал я утвердительно. – Для чего? 

Анатолий рассмеялся и погрозил мне пальцем, будто я был не в меру догадливым мальчишкой, лезущим не в свои дела. 

– Хотя ладно, – вздохнул он. – Расскажу. Жена моя была очень наговоренной. Раньше-то как сказали бы? Начитанной. Но она, как и многие другие, не читала, зато очень много разговаривала с классиками. Приходила ко мне потом после какого-нибудь Достоевского и сияла. “Анатолий”, –  говорила она,  –  “это же не люди были, это глаза Бога, его уши, ноздри и рот. Бог воспринимал наш сотворенный мир через них и разговаривал через них же”. Когда тот же Бог прибрал ее к рукам, не стало света. 

Он обхватил себя за плечи ручками-палочками и стал еще меньше. 

– Я потому так и усох, – сказал Анатолий. – Она смотрела на меня - и я был. Справный, красивый, налитой ее любовью. Теперь нет ее. А Бог этот остался - холодный и оценивающий. Смотрит на меня и разговаривает со мной, как раньше это делала она. Только плохо мне с ним. 

– Понятно, –  сказал я. – Значит, вы совершили следующее мысленное допущение: живые классики - проекция тех самых людей, которые были отверстиями в голове Бога. Входы и выходы. И вы подталкиваете нас к самоубийству, чтобы ослепить вашего Бога, заставить его оглохнуть, потерять обоняние и замолчать. Все логично. 

Анатолий закивал. 

–  Вот вы,  Егор, допустим, левый глаз Бога. 

–  А наш Гоголь, разумеется, был одной из ноздрей, –  задумчиво сказал я. 

– Ну так что? Берете? – Анатолий сдвинул пузырек со шприцами по направлению ко мне. 

– Покажите мне вашу жену - и возьму. 

***

Жена Анатолия и вправду оказалась нетленной. Я смотрел на крошечное тельце, лежащее на белоснежном покрывале супружеской кровати. Плоть ее, как и у Анатолия, иссохла, кожа была коричневого цвета, но все было на месте - длинные русые волосы с проседью, ногти на руках и даже легкая улыбка на лице, вовсе не похожая на предсмертную гримасу. 

В комнате очень сильно пахло хвойниками. Я даже подумал, что сюда можно водить на процедуры детишек, страдающих проблемами с легкими. “Дети, не толпитесь, не наклоняйтесь сильно к тете!”. Да я и сам дышал и не мог надышаться. 

Анатолий с ревностью во взгляде наблюдал за тем, как я любуюсь его женой, и даже подтянул повыше легкую простынку, которой было прикрыто тело. 

–  Ну все, –  сказал он. – Берите мой подарок и идите домой. 

– Не пойду, – сказал я. – Понял, что не хочу умирать. Ни так, и эдак. 

Я подтащил к кровати стул и уселся рядом с нетленной. 

– Как же так? – Анатолий был ошарашен. – Вы же сами, в смысле, Летов говорил, что смерти нет. Что есть только смена физической оболочки. Вы же этот, метафизический революционер. 

– Другим Летовым это рассказывайте, – сказал я почти нежно, потому что рядом с мощами не хотелось сильно грубить. 

Он попробовал столкнуть меня со стула, но на этот раз силы ему не выдали.

– У меня есть для вас наставление, – вспомнил я. – Последняя деталь вашего философского пазла. Вот, послушайте. 

На патриархальной свалке устаревших понятий

Использованных образов и вежливых слов

Покончив с собой, уничтожить весь мир

Покончить с собой, уничтожить весь мир

– Убить себя и уничтожить весь мир вместе с Богом? – спросил Анатолий. – Вы это хотите мне сказать, Егор?

Я пожал плечами. 

– Расшифровок нам по Уставу давать не полагается. Но учитывайте, что я только цитирую объект художественного наследия, ни к чему не призываю, разве что к работе души. И, кстати, я не Егор. Меня зовут Саша. 

Я закрыл глаза. Мне уже было все равно, что там будет делать Анатолий, огреет ли он меня по голове чем-то тяжелым, если сможет поднять. Пойдет ли он на кухню, чтобы сидеть и осмысливать новые перспективы применения пузырька и шприцов. 

Пахло тайгой. 

Я шел по тропинке, петляющей между огромных сосен и пихт. Впереди меня шел Летов. Он доставал из карманов живых мышат и отпускал их в хвою. Карманы были бездонными, мышата не заканчивались, но Летов этому, казалось, был только рад.