Вожатый. Продолжение. Часть 3
*
Внизу, в долине реки вторые сутки стоял отряд инструктора — Горшка. Тридцатилетнего оболтуса. Всего такого нескладного, заросшего черной бородой. Не снимающего своей камуфлы болотного цвета даже в жару. И очень милой — рыжей и веснушчатой воспитательницы — Нюрочки, приколистки и насмешницы — 17 лет.
Двое суток назад, они должны были уйти на сплав, в их корпус въехали новый отряд — ребята из Чернушенского детского дома, их питание в столовой было выдано сухпайком на неделю вперед, и поэтому им приходилось готовить себе завтраки, обеды и ужины на костре самим.
Почему они не ушли? — спрашиваешь ты.
Ты еще спрашиваешь?
Конечно Горшок, кто знал, что ему нельзя давать деньги, совсем нельзя. Получив обязательные для идущих на сплав с детьми — НЗ. Деньги — на непредвиденные обстоятельства (если кто — то из детей вдруг случайно поранится, или заболеет, чтобы можно было сойти с маршрута и заплатить местным за машину или медикаменты, купленные в поселковой аптеке), вожатый — инструктор — Горшок, купил ящик контрафактной водки. И никуда не поплыл. Во-первых, потому что, он «не говно», «на катах ходят, а не плавают». Во — вторых, потому что «устал....» Вернее бухал.
Нюрочка сходила с ума, пока ее не взяли на поруки детишки ее же отряда, парни 12-15 лет, вдруг повзрослели, они вместе со своими одногодками — девочками, дружно разбили палаточный лагерь, организовали дежурство, сами готовили пищу. К ним сначала бегали — сверху из большого лагеря, а потом — забили. Ребята справляются, а водки у Горшка осталось максимум на сутки. Не то чтобы он сам выпил такую уйму бутылок водки, просто нашлось слишком много помощников: как местных, так и из соседней деревни, ну и кое — кто из лагеря Ирени, тоже бегал поддать.
*
Мы с Алесей хотели обойти лагерь Горшка стороной, чтобы побыть еще наедине, но нас заметили скучающие мальчишки — дозорные и пригласили пить чай.
Отказывать этим бедолагам, было неудобно, и мы согласились, расплатившись за гостеприимство тем, что было — я снова рассказывал свои страшные сказки.... Ребята ежились и двигались поближе к костру, пока один храбрец, я так и не узнал его имени, не предложил — прогуляться на деревенское кладбище в километре от этого места.
Из всего отряда Горшка идти до кладбища вызвалось кроме того храбреца, еще двое. Но, появившаяся — не вовремя Нюра, закричала, что никуда их не отпустит, только через ее труп, тем более на кладбище — ночью. Только если вот если с нами: то есть с Кириллом и Алесей.
Я сказал Нюре: спасибо! Однако отвертеться, не удалось, пришлось нам с Алесей, топать на это самое кладбище с отважной тройкой — не спящих бездельников — посреди ночи....
Если честно, не было страшно, ни нам, не ребятам. Отчего — то казалось, что ничего не может случиться в эту ночь. Возможно, виной был спирт или любовь. Мальчишками, конечно, двигала глупость и отвага.
И действительно, почти ничего не случилось.... Так звездно, и благоуханна была эта ночь, шелест листвы, широкая тропа — бегущая в лес, большая желтая луна давала достаточно света, чтобы видеть дорогу и лица друг — друга. Все дышало свежестью трав и накопленным за жаркий день теплом.
Деревенское кладбище оказалось почти у самой реки — на холме, оно было новое, небольшое и ничуточки не страшное.
Да, мы наблюдали свечение зеленого света над одной из могил, я рассказал, что это — скорее всего трупные газы. Кажется где — то прочел. Все наши согласились, и, впитывая мои объяснения, кивали как сомнамбулы. Но ребятам все равно стало не по себе, они сказали, что тут скучно и они отправятся обратно в лагерь. Мы хотели идти с ними вместе, но ребята заупрямились, видимо не хотели, чтобы их считали трусами. А мы с Алесей не стали настаивать, решив, что пойдем сзади, на расстоянии слышимости и просто будем целоваться.
Так и было, пока на очередном витке лесной тропы, мы снова не вышли к реке. Алеся стояла к реке лицом, а я спиной, глядя в лучистость ее глаз, когда они вдруг стали такими большими.
— Там что—то плывет....
— Кто? — повернулся я к реке.
— Не видно, но что — то очень большое.
— Может собака или человек, а может медведь, я забрался на ближайший пригорок. То, что плыло через реку на наш берег, больше всего было похоже ни на что: какая — то огромная серая тень — как — будто заросшая диной скатавшейся шерстью, размером точно, больше обычного человека. Я взял Алесю за вспотевшую ладошку, и нагнувшись к правому уху, прошептал: бежим!
И мы побежали, ух-х как мы бежали, и только вскарабкавшись на лесенку на самый верх мы подумали про Горшка и его отряд. Я предлагал спуститься и предупредить.
— О чем? — спросила Алеся.
— Ну, о том...
— Я туда не пойду.
— Хорошо, я один.
— Я не останусь одна.
— Хорошо, давай — поорём.
И мы долго орали, пока к лестнице не подошли недоуменные горшковцы.
— Там на наш берег плывет какая-то страшная фигня, — заорал я им так, чтобы услышали. А они, лишь смеялись, думая, что это продолжения ночи пугалок.
— Что делать?
— Пойдем спать, — сказала Алеся и поцеловала меня в губы.
— Ну, пойдем, — я шел, скрипя своей совестью, я действительно испугался, но пытался убедить себя, что все это нам показалось. Выдумки — пустые страхи. А когда мы дошли до своего корпуса и палаты вожатых, Алеся, пройдя внутрь, скинув футболку и шорты, оказалась в моей кровати. Тогда, я вообще перестал думать, я только хотел, конечно — ее.
— Я тебя хочу, — она улыбалась и только плотнее прижалась ко мне уже раздевшегося и нырнувшего в свою кровать, туда — к ней.
О боже, как расстегивается, этот чертов замок на лифчике! Да ладно, я помню, но почему он всегда заедает в самый нужный момент!
Нащупали центр, подвести под него пальцы и как бы оттянуть немного от спины и приплюснуть концы застежки. Пальцы рук должны держать застежку за то место, где цепляются именно крючки. Такое движение возьмет застежку на излом и крючки снимутся. Не хрена они не снимались...
И вот когда, наконец, получилось, я почувствовал под своими руками ее нежную грудь, в дверь постучали. Сволочи.... гады...
*
— Кирилл, Кирилл Борисыч!!! Вставайте!
— Давай притворимся, что мы спим, — шепчу я Алеська на ушко, тут же его целуя.
— Вставайте у нас ЧП!
Я сразу подумал о несчастных горшковцах, и сам себя, проклиная, спросил:
Что случилось?
— Бегунок! Директор приказал всех мужчин отправить прочесывать лес, сбор в его кабинете через десять минут.
— Блин, я никуда не пойду, шепчу в левое ушко Алеси, пытаясь стянуть с нее последнюю преграду.
— Ты там нужен, — шепчет она, целуя мои губы.
Минут десять я еще пытаюсь «никуда не уйти», но Алеся настойчива, в своем: «нет, тебе нужно идти».
Чертыхаясь, в потемках я ищу свою одежду и весь раскрасневшийся и страдающий от того, что меня оторвали от столь чудесного занятия, я бреду по спящему лагерю в сторону каменного корпуса, где находится кабинет Георгия Вотановича.
*
Бегунки, почему дети бегут?
Ну, чаще всего бегут из неблагополучных семей и детских домов, наш беглец Олег именно такой, он в детском доме с пяти лет.
Они бегут, потому что им это интересно. Чрезмерная любознательность и отсутствие дома, или того, что держит здесь, нет любви, друзей, или просто стало невыносимо плохо и больно.
Вкусившим — сладкую свободу горькой бродячей жизни, трудно привыкнуть к режиму в детских домах и приютах. Им хорошо — только на улице. И вернуть их к нормальной жизни — нельзя.
Когда маленький человек полностью лишается ощущения защищенности и безопасности дома, он — бежит, и тут главное не куда, а сам процесс как решение проблемы.
*
Когда я подхожу к кабинету директора, то двери в него закрыты, а вокруг никого, видимо меня не стали ждать и ушли.
Стою, раздумываю, а может вернуться? Но все — же, решаю — отправиться к воротам, туда, где дежурит Филин, он подскажет: «куда мне идти?»
И вот, когда я разворачиваюсь, и делаю первый шаг, слышу, как за моей спиной — из за закрытой двери доносится, приглушенное: Помогите...!
Блин. Я подхожу к двери и прислоняюсь к ней своим правым ухом, за дверью звуки борьбы, надсадные хрипы, а между ними: отпусти меня боров!
Я ударяю по двери ногой, несильно, но хлипкий шпингалет тут — же выходит из проржавевших пазов.
На директорском диване лежит воспитатель первого интернатовского отряда из Кизела с задранной юбкой, а над ней надсадно пыхтя, склонился наш любимый Георгий Вотанович.
— Я не помешал?
— Помешал! — взрыкивает директор лагеря грозно щуря правый глаз.
— Не уходи! — просит Наташа.
— Я и не собирался. Может, делом займетесь, там все ребенка ищут из Наташкиного отряда. И нечего приставать к моей девушке! — не знаю, как это у меня вырвалось. Вотаныч сразу захмурел, рванулся — как порыв ураганного ветра и громко хлопнув дверью, умчался в неизвестном направлении, топая как целое стадо слонов, думаю все же помогать в поисках мальчика. Я тоже решил отправиться вслед за ним.
— Не уходи! — потребовала Наташа. — Я боюсь! Вдруг он вернется.
— Как я устал, от ваших «боюсь»! Какого хрена ты вообще тут делаешь?
— Сижу на телефоне, — надулась белобрысая, востроносая и очень даже симпатичная, даже когда надуется — Наташа — воспитатель первого отряда ребят из Кизеловского интерната. — Я жду, вдруг из милиции позвонят, или еще, откуда скажут, что нашли..., — тут — же сдулась она.
— А раньше он бегал, этот Олежек?
— Да постоянно, и каждый раз столько проблем, директор, районо, милиция, проверки всякие — задолбали! А он просто — бегунок.
— Хорошо, — я сажусь рядом с ней на диван. — А ты вообще, как?
— Да нормально, — улыбается Наташка. — Он того, не очень, хотел, чтобы по — хорошему, а я все равно не хотела....
Я лишь киваю. Мы сидим час, на часах полтретьего ночи. Я не помню, как ее губы оказались совсем рядом, честно, я думал, что целую Алесю...
Она все сделала сама, на пять лет меня старше, уже опытная в этих самых делах и лифчик расстегнула тоже — сама.
Потом, мы сразу оделись, вспомнив о незапертой двери. За окнами светало, и мы решили — идти, к своим, по отрядам, поисковики так и не вернулись и никто не звонил.
*
Мне было стыдно?
Не очень, я просто жутко хотел спать, но я чувствовал и понимал, что, то, что свершилось, называется — измена.
Думал ли я о том, что делать дальше?
Нет, я не хотел думать.
Постучал тихонечко в свою вожатскую комнату, Алеся открыла тут — же, как будто совсем и не спала, обняла, прижалась губами к моей шее, теплая как стая котят, а затем оттолкнула, так резко, что я чуть не упал.
— От тебя пахнет чужой женщиной, — зло прошептала она.
— О, как будто ты в этом, что — то понимаешь... такая взрослая и опытная, — я решил все свести к шутке и не признаваться, от того что не выспался, был раздражен.
— Что-то понимаю..., — Алеся повернулась ко мне спиной и отправилась к своей кровати.
А я? А я, не раздеваясь, рухнул в свою койку и уснул. Утром предстояло таскать снарягу к реке, мы уходили на сплав.
Да я понимал, что теперь между нами с Алесей — стена, которую сложно будет разрушить..., если это вообще — возможно.
*
Что это было? Тогда нашей с Алесей первой и последней романтической ночью? Может быть, Инистые великаны, готовили очередную пакость, — свержение Старых богов, тогда нужно было все рассказать Георгию Вотановичу, но я ничего ему не рассказал.
А того бегунка я поймал. Уже после возвращения домой, в мой город. Он дрыгался и орал, что едет к отцу миллионеру, а я ничего не понимаю. Периодически Олег плакал и просил помощи у прохожих. Пару раз, мне чуть не набили морду — простые доверчивые русские мужики. А каждая вторая женщина за тридцать и старушки громко меня материли и плевали в спину, угрожая вызвать милицию.
— Туда и идем, — отвечал я на их возмущение.
Почему я сдал бегунка — Олега? — спросишь ты.
Просто я помнил, что рассказывала мне о нем — воспитатель Наташа. Сколько раз он прибивался к шайкам форточников, работал с гопниками как приманка, со своей характерной ангельской внешностью: большими голубыми глазами и завшивевшими белокурыми кудрям. Как Олег, жил с одним грузином с Центрального рынка, заменяя ему подружку. Сколько милых семейных пар и одиноких матрон он обокрал втеревшись в доверие и вынося из дома золото и все сбережения.
Я решил, что сдать его в милицию, будет — лучше. Пусть отправляют снова в интернат. Конечно, я думал о Наташе, хотел помочь ей решить эту проблему. Может быть, я и не прав, но я сделал, то что — сделал и никак иначе.