Белый шум

Не к ночи беса помянули,

а уж несёт, как с зоны урка,

свой скарб в клеёнчатом бауле

блаженный жлоб Санкт-Баальбурга

 

в дом рафинадных меценатов,

где гоп-ца-ца за панацею,

где толпы новых Цинциннатов

приглашены на казнь к Цирцее,

 

чтоб быть Набоковым в Кабуки

и, словно ряженый из «Пряжки»,

на жупел люмпенской вампуки

кивать с задором неваляшки.

 

Там, где звучит гармонь гурмана,

сбиваясь с топота на лепет

махатмы томного батмана

унылых лебедей лиепят.

 

Туда, нарезавшись прозренья,

спешат с утра, как челядь с данью,

иной с хтоническою хренью,

иной с породистою дрянью.

 

А всё ж на новые ворота,

как в гримуары демиурга,

не утруждая Дидерота,

глазеют вновь гурты Панурга.

 

Но потчуясь незнамой снедью,

творцы сворачивают скулы.

Победой обуха над плетью

пир завершается лукуллов.

 

Переперчён, изпоперечен

чересполосицами истин,

всегда пирог чумных неметчин

был несъедобно-ненавистен.

 

И шлёт их скатерть-самобранка

своё «Adieu» в геенну адью,

где русский устный — лингва франка

косноязыкому заМКАДью.

 

Ведь, хоть опять маршрут эзопов

сусанит кто-то к мрачным чумам,

но вычурность чернушных тропов

вновь остаётся белым шумом.