Таможня дает добро

У родителей-врачей была богатая профессиональная библиотека. Моими любимыми книгами в детстве был “Атлас глазных болезней” с выпадающими мутными глазами и “Учебное пособие по психиатрии” под редакцией Матвеева. 

Читать я их толком не читала, зато рассматривала картинки (красочные в атласе и черно-белые в пособии) и подписи к ним. 

Иногда я приходила к родителям и тревожно просила проверить мое глазное дно и состояние корругатора. 

В пособии по психиатрии было множество фотографий, демонстрирующих специфическую мимику пациентов. Корругатор - это мышца, сморщивающая бровь. У больных шизофренией корругатор часто был напряженным, поэтому шизофреники с иллюстраций всматривались в меня с особым вниманием. Лица иных были мученическо-гордыми. Они были похожи на пророков в изгнании. 

Именно тогда я решила никогда не хмурить брови. Это должно было уберечь меня от шизофрении. 

В отношении глаз я поняла, что все это дело случая и генетики. Единственное, что я могла сделать -  беречься от коровьих рогов. Травмам от коровьих рогов был посвящен целый раздел. 

- Крестьянская страна, - пояснила мама-офтальмолог. - Без коров тяжело. 

Подумать только, размышляла я. Коровы, оказывается, коварные и страшные животные, хотя в мультиках они выглядели смиренными и тихими. 

Над полкой с атласом и пособием (корешок разноцветный, корешок желтый) стоял большой бронзовый Будда. 

Будду я любила. У него было расслабленное лицо без всякого напряжения корругатора, а глаза казались слегка полуприкрытыми, чтобы коровы не могли прицелиться и вонзить в них свой рог. 

Эти невидимые связи были мне очевидны. Я вообще была отличным связным, выстраивая безукоризненные логические цепочки между любыми явлениями. 

Многие говорят, что детство их заполнено светом. Света было много и в моем детстве - волшебного, сияющего пыльцой и пылью. Но то был свет мира, а не внутренний свет. 

Мои внутренние ландшафты были темными. Я с ранних лет понимала, что почти ничего не знаю о мире, в котором я обитала, и о людях, с которыми жила. 

Единственным спасением от тревожности для меня было осмысление в меру сил. 

Напрягать корругатор было нельзя, поэтому я напрягалась в месте сочленения души и внешнего мира. 

Важно было понимать. Проводить в темноте непознанного мира сияющие линии между причинами и следствиями. Между словом и смыслом.  По ним я и ходила. 

Первый раз я поняла, что слова - это не просто набор звуков, означающих вот то или это, когда забыла звучание слова “пылесос”. 

Я шла из подготовительной группы детсада домой и мучительно вспоминала: “Пылесох, пылесош, пысолеш”. 

Комбинаций оказалось море, но все было не то. Меня объял ужас, которого я еще не проживала. Я подумала о том, что могу забыть не только одно слово. Я могу забыть много слов, а это означало, что меня поместят на картинку пособия по психиатрии. Там такие были. Забывчивые. 

Спас меня инженер местного НИИ. Мы пересеклись у пруда. Он стоял и смотрел на уток, и я тоже смотрела на уток, потому что помнила их название. Они давали мне отдых от пылесоса. 

- Простите, - сказала я. - Я забыла одно слово. Как называется штука, которой мы убираем квартиру? Она ревет и засасывает мусор. 

- Пылесос, - сказал инженер. - Он сосет пыль. 

Вместо облегчения я почему-то почувствовала горечь. Так просто. Неужели в словах все это время крылись подсказки, а я их не видела? 

С той поры я искала в словах скрытые смыслы. Большинство нарисованных мною смысловых линий были абсолютно ложными, как некоторые ложные друзья переводчиков. Например, слово “таможня”. Из контекста прочитанных книг я знала, что это такое, но для меня это слово было мягким и ласковым. Таможня. Там можно. Вы пересекаете границу, проходите таможню - и там, там все было можно. На другой стороне. 

Поэтому я очень хотела путешествовать. Пересекать границы и таможни, даже если путешествия эти были совсем короткими - на соседнюю улицу, в соседний город или даже соседнюю квартиру. 

Даже сейчас, когда я сажусь в поезд или самолет, я из точки превращаюсь в наконечник стрелы. Я лечу, я еду и рисую новые светящиеся линии, похожие на топографию глазного дна. 

Впрочем, оказалось, что можно не только там. Здесь тоже можно. Можно даже хмурить брови, если уж очень хочется.